Произнося эти слова, он смотрел прямо на меня. Его глаза были полны страдания, любви и одиночества, и я испытала инстинктивное желание броситься к нему на руки, как, бывало, поступала в детстве. И тут, именно в этот миг, поднялась небольшая суматоха: Венетия пронзительно взвизгнула, когда миссис Бакстер попыталась встряхнуть забытый кем-то зонт и он раскрылся, чуть не ударив мою сестру в живот. Отец, по всей видимости, осознал, что контакты с людьми могут заставить его снова стать частью этого мира. Он тут же отступил на шаг и откашлялся.
Я тоже отшатнулась.
— Все в порядке, пап. В полном порядке.
О господи боже мой! Когда же мы перестанем говорить, что у нас
— Что ж, в любом случае я рад, что ты зашла, — сказал отец; теперь его голос звучал нейтрально. — Может быть, заглянешь завтра?
— Да, пап. Надеюсь, вечер прошел хорошо.
Отец стал подниматься по ступенькам, по-прежнему сжимая в руках чашку чая. Я услышала, как хлопнула дверь, — он уединился в своей комнате.
Миссис Бакстер подошла ко мне, и я поняла, что она тоже смотрела вслед моему отцу, сжимая в руках мокрый зонт. Встретившись со мной взглядом, она поджала губы и покачала головой.
Венетия, встревоженно оглядывавшая свой живот, ничего не заметила.
— Миссис Бакстер, как вы могли? Мне и так не везет с этим бесконечным проливным дождем, а вы… прямо рядом с ребенком… А если бы…
Но мы так и не узнали, чем именно угрожал открытый в доме зонт еще не родившемуся ребенку, потому что у парадной двери вдруг послышались шаги — кто-то поднимался по ступенькам. Мы все дружно обернулись, предполагая, что сейчас зазвенит звонок, однако шаги уже спустились по лестнице. Затем снова вернулись.
Я посмотрела на Венетию.
— Уверена, что это дядя Фред и этот дьявольский зонт принадлежит ему, — мрачно заявила она. — Давайте впустим его. Может быть, тогда неудача пройдет стороной. — И моя сестра направилась к двери, чтобы ее открыть. — Вход…
Венетия уже собиралась протянуть зонт пришедшему, но внезапно замерла, поскольку увидела перед собой не бородатого и толстого весельчака дядю Фреда.
На пороге стояла женщина.
Ее силуэт чернел на фоне угасающего дня. Она слегка наклонилась вперед, чтобы капли, падавшие с глициний, не попали на нее. Женщина была высокой и худощавой. Ее лицо, казалось, состояло из одних углов. Особенно выделялись резко очерченные скулы под глубоко посаженными серыми глазами.
На миг воцарилась тишина. Я ожидала, что сейчас Венетия поздоровается с этой женщиной, которую, по всей видимости, пригласила на сегодняшние посиделки, и уже обернулась, чтобы взять коробку с рулетами и отнести ее вниз, но тут услышала, как моя сестра нетерпеливо произнесла:
— Мы можем вам чем-то помочь?
Она переминалась с ноги на ногу — по всей видимости, ей очень хотелось присесть.
Женщина посмотрела сначала на Венетию, одной рукой обхватившую живот, а другой сжимавшую зонт, а потом на меня, держащую большую сумку и огромную коробку в красно-белую полоску, с эмблемой кондитерской Грейс на боку.
— Да, — произнесла женщина, и ее голос оказался неожиданно мелодичным, совершенно не соответствующим резким чертам лица. — То есть я не уверена. Надеюсь, что да. — Она снова умолкла, глядя на нас с Венетией и явно собираясь с мыслями.
— Извините за беспокойство. Я ищу миссис Харингтон. Элизабет Софи Харингтон. В девичестве Элизабет Софи Холлоуэй. Скажите, я могу поговорить с ней?
В голове у меня щелкнуло, и я обернулась к двери. Я во второй раз осознала, что кто-то хочет поговорить с моей матерью, которую мы сегодня поминали.
Глядя на наши застывшие лица, женщина вздрогнула, а затем затараторила. Ее слова спотыкались друг о друга.
— Я думаю, что она… то есть я только что узнала, что Элизабет… Видите ли, она моя мать.
Сегодня я купила новый дневник ― у мистера Кларка на главной улице. В продаже появились новые тетради, нежно-розовые, и он показал мне маленькую застежку и цветочки, украшавшие страницы. «Идеально для такой девушки, как вы», — подмигнув, сказал мистер Кларк. Уверена, он хотел как лучше, однако меня его предложение не заинтересовало. Вместо розовой тетради я купила темно-серую, почти черную, поскольку знала: следующие несколько месяцев вовсе не будут нежно-розовыми. Кроме того, я выбрала дневник с более плотной бумагой, потому что чувствую: мне понадобится бумага, изнывающая от жажды, способная впитать мои мысли, слезы и все те ужасы, которые происходят в моем доме.
Сидя в автобусе, который вез меня из школы, я как обычно написала на обложке свое имя: Элизабет Холлоуэй, и год: 1958. А потом осознала, что к тому моменту, как я закончу вести этот дневник, когда испишу все его жаждущие страницы, когда случатся все те ужасы, которые, я знаю, должны случиться, ― моя мать будет мертва. Она скончается и будет похоронена. Ее не станет.
