Не думаю, что мой отец вообще знает, что такое луна: в доме номер семь по Баф-роуд вельветовые шторы — висящие на окнах с тех пор, как моя прапрабабушка Элис повесила их перед Великой войной[3], — задергивают в восемь часов (а спать он ложится в половине одиннадцатого) и никогда не отодвигают до четверти седьмого по утрам. Что заставило мою мать впорхнуть в его жизнь хорошенькой пташкой, любопытной и энергичной? Что заставило ее обосноваться в этом доме с толстыми стенами, полированными полами и темными углами, так похожем на своего хозяина? Мы с мамой любим ходить по цветочным магазинам и в цирк, обязательно смотрим представление на Рождество и посещаем кондитерскую, чтобы попробовать сладости. Мы притворяемся абсолютно беззаботными женщинами, когда пьем в пять часов чай с булочками, топлеными сливками и вареньем в старинных усадьбах, в те дни, когда они открыты для посещения. А в книжных магазинах моя мать буквально сходит с ума и тратит слишком много денег, выделенных ей на булавки. Потом ей приходится прятать книги от мужа, чтобы избежать нравоучений и упреков в чрезмерной расточительности.
Уже темнеет, и в тот самый миг, когда пора выключать свет, я надежно прячу дневник там, где отец никогда его не найдет, — под прикроватным ковриком. Но мне хочется как можно дольше посидеть у окна. Здесь очень тепло. Розы в палисаднике источают слабый аромат, ночной ветер треплет мои волосы и заставляет меня улыбаться, и последние отблески света отражаются на ступеньках, эркерах и поросших мхом крышах домов, когда улица готовится ко сну. Мне хочется удержать сегодняшний вечер, потому что когда все стихнет и на землю наконец опустится тьма, снова начнется кашель.
Теперь я знаю, о чем мои родители говорили вчера вечером. И, подумать только, сегодня утром я убежала в школу в гораздо более радостном настроении, чем обычно, ведь это был последний учебный день перед летними каникулами, и вернулась домой гораздо более счастливая, чем обычно: впереди было лето. Но когда я увидела, что отец пришел домой раньше, чем обычно, и стоит, склонившись над машиной, у меня возникло предчувствие. Очень нехорошее предчувствие. Он никогда не приходил домой раньше положенного времени, ведь ему необходимо подавать остальным служащим банка положительный пример.
Когда в тот же вечер чуть позже я проходила мимо гостиной, отец позвал меня и сообщил, что мне нужно собирать чемодан, поскольку завтра меня отправляют на лето за город. Не меньше чем на месяц, так он сказал, возможно, недель на шесть, а потом принялся расхваливать тамошний чудесный воздух и перспективы провести время с пользой. Отец думал, что делает для меня что-то хорошее, и ждал, что я буду его благодарить. А я опешила. Застыв в дверях, я молчала, спрятав за спиной новый выпуск «Радио таймс», — мне не хотелось, чтобы он видел, какие именно передачи я собиралась послушать с мамой. Отец никогда не допускал возражений, ни моих, ни маминых, поэтому, сообщив мне новость, снова уткнулся в газету, а я стояла и смотрела на него, ища повод для отказа.
Только когда я оказалась в своей комнате, мне на ум пришли слова, которые я должна была произнести. Я не намерена делать то, что он говорит, просто не буду и все. Клянусь здесь и сейчас, на страницах этого дневника, что пойду к маме и попрошу ее, чтобы она помогла мне переубедить отца.
Когда я вошла к маме, она сидела в постели. Мне показалось, что сегодня она выглядит лучше, бодрее, показалось, что у нее на лице появился румянец. Мое сердце забилось чаще. Так бывает всегда, ведь надежда все равно жива. Я показала маме «Радио таймс» и спросила, хочет ли она послушать «Дневник миссис Дейл» или мне лучше пойти в сад. Несколько недель назад, когда наконец наступила весна, мама стала заводить речь о своем саде, о том, что нужно поухаживать за цветами, посадить овощи и посмотреть, принялась ли шпалерная яблоня. Но она не могла ничего этого сделать — от напряжения у нее сбивалось дыхание — и вынуждена была сидеть дома. Когда маму охватывало беспокойство, я придвигала ее кресло к окну, чтобы она могла посмотреть в сад и записать в блокнот, что цветет и что нужно сделать, а потом отправлялась выполнять ее поручения. Иногда мама давала мне задания, глядя в окно, а я в это время стояла в саду, держа в руках секатор. У нас есть садовник, который выполняет основную часть работы, да и отец не любит, когда мама кричит из окна; он считает, что женщине совершенно не пристало так себя вести, особенно если она умирает. Однако мама любит свои цветы, поэтому, что бы там ни говорил отец, я собираю огромные букеты и расставляю их в маминой комнате, иногда заполняя две или три вазы.
