— Мне подумалось, ты мог бы пойти и встретиться сегодня с епископом Евсевием.
— Мог бы, — соглашаюсь я. Почему он говорит это? Чтобы перевести подозрения с себя на другого человека? — Ты сказал, что епископ не способен на такое.
— Я могу помочь тебе с ним.
— Разве я нуждаюсь в помощи?
— Разве ты знаешь, где его искать?
Наш словесный поединок меня смешит, хотя мой смех заставляет Симеона съежиться от гнева. Он очень непонятлив: Константинополь еще не превратил его манеры в острое оружие, которое мы выковываем, набираясь жизненного опыта. Жаль, если мне придется обвинить его в убийстве.
На мой взгляд, самое трудное в поисках епископа Евсевия — разглядеть этого человека в окружающей толпе. Он бывает в церкви, которую Константин возвел рядом со своим дворцом на дальнем мысе полуострова. В приступе благодушия или же принимая желаемое за действительное, Константин посвятил эту церковь Священному Миру.
От моего дома до церкви недалеко, но жара дает о себе знать. Пока я туда добирался, я сильно вспотел, лицо испачкалось налипшей пылью. Флаги на домах изредка подрагивают при слабом дуновении ветра со стороны моря. Константинополь — это, по сути, два города: город, который уже существует, и город, который все еще растет. Город живых — это город торговцев и посетителей бань; адвокатов и их клиентов, спешащих в суды; женщин и детей, стоящих в очереди в ожидании раздачи зерна. Силуэт будущего города вырисовывается на горизонте. Его приближение слышится в стуке инструментов, отчего порой кажется, что из-за холма вот-вот покажется шагающий строй. Пока мы живем в одном городе, вокруг нас постепенно принимает очертания и растет город новый.
Еще относительно рано, но толпа в храме настолько велика, что даже выплеснулась на площадь. Высокие двери церкви распахнуты. Внутри за мраморной кафедрой стоит человек в расшитых золотом одеждах и что-то вещает. Я не собираюсь переступать порог, однако протискиваюсь сквозь толпу поближе к входу, чтобы разобрать слова. В круглое окно, заливая говорящего золотистым светом, проникают солнечные лучи, отчего кажется, будто они выжигают монограмму прямо у него на лбу. Богато украшенная стена за его спиной отделяет святилище в дальней части храма. Христиане — мастера заинтриговать людей своими таинствами, но лишь посвященным дано узреть, как эти таинства совершаются.
Евсевий говорит о боге по имени Христос. Я силюсь понять его. Он вещает что-то о его сути и его сущности, разнице между вечным и бесконечным.
— Христос — глава церкви и спаситель тела ее, подобно тому, как муж — глава жены своей. Посему должно считаться оскорблением Богу то, что церковь наша здесь, в Константинополе, все еще взыскует о главе. Призываю вас, братья и сестры, решить сию задачу быстро и справедливо.
Я бросаю взгляд на Симеона, который внимательно слушает Евсевия.
— О чем он говорит?
— Разве ты не знаешь, что патриарх Константинопольский умер три месяца назад?
Я слышал об этом.
— В его смерти не было ничего подозрительного?
— Он был старый человек, проживший тяжелую жизнь. Ничего необычного в его смерти не было. Евсевий — один из тех, кто способен заменить его.
— Так вот о чем Александр хотел вчера поговорить с Евсевием в библиотеке?
— Он ничего об этом не говорил.
— Был ли Александр тем, кого прочили на пост патриарха? Являлся ли он его соперником?
— Он сказал, что слишком стар.
Произнося эти слова, Симеон как будто ощетинивается. Я пристально смотрю ему в глаза.
— Мы говорим с тобой о смерти твоего хозяина, — напоминаю я. — И ты главный подозреваемый.
— Александр был против избрания Евсевия.
— Получается, что, поскольку Александр мертв, Евсевий беспрепятственно становится верховным правителем церкви?
Евсевий закончил свою речь. Толпа устремляется внутрь, к святилищу, к получению таинства — те, кому это позволено.
Остальные потихоньку расходятся. Однако несколько человек задерживаются, заглядывая внутрь темной церкви, как собаки, собравшиеся у дверей кухни. В большинстве своем это молодые люди, опьяненные собственной силой. На отдалении от них — старик с растрепанными волосами. Подперев руками острый подбородок, он сидит на корточках на ступеньке колоннады, голодными глазами глядя внутрь церкви.
Есть в нем нечто притягательное. Я указываю на него Симеону.
— Ты знаешь, кто это?
Симеон опешил настолько, что дважды вертит головой, глядя сначала на меня, потом на старика. Он отказывается поверить, что я настолько невежествен.
— Да это же Астерий Софист!
Видя, как я реагирую на это имя, он кивает, обрадованный тем, что наконец-то нашел во мне единомышленника. Но это не так.
— Симмах сказал, что Астерий был вчера в библиотеке.
Астерий значится в моем списке.
— Я не видел его там.
— Симмах сказал, что Астерий христианин. Почему же он не заходит в церковь?
На лицо Симеона возвращается торжествующее выражение.
— Во время гонений его схватили. Гонители христианства предложили ему выбор: предать церковь или принести себя в жертву, приняв мученическую смерть за Христа.
— И он до сих пор жив.
Симеон сплюнул в пыль.
