Чувствуя себя изрядно усталой, Эбби откинулась на спинку стула. Дело было не в Драговиче, не в его темных делах, а в ее болезненном копании в собственном прошлом. Драговина она ни разу не видела в глаза, а вот с некоторыми документами Международного трибунала по его делу работать ей приходилось. Однажды она отправилась вместе со взводом миротворцев НАТО в поездку в дальний уголок Боснии, где в заброшенном крестьянском доме якобы видели Драговина. Тогда они не нашли в том доме ничего, кроме кучи тряпья и дохлой вороны.
Она внимательно вглядывалась в фотографию на экране. В досье фотоснимков Драговина было крайне мало. Фото было маленькое и не очень резкое, как будто его вырезали из снимка больших размеров. Узкое лицо, заостренная нижняя челюсть и черные глаза, буравящие объектив, как будто Драговин заметил фотографа.
Эбби нажала на кнопку мыши с такой силой, что пластмассовая штуковина едва не треснула. Окошко на экране закрылось, лицо исчезло.
В читальном зале было душно. Эбби срочно требовался глоток свежего воздуха. Она прошла мимо стопок старинных книг, запертых в стеклянных витринах в центральной части здания, и спустилась по лестнице вниз, во внутренний дворик. Ей нужно было принять таблетку, но она ограничилась сигаретой. Копаясь в сумочке, Эбби увидела, что на телефоне зажегся экран. На время работы в читальном зале она выключила звук, но кто-то прислал ей текстовое сообщение. Сердце тотчас упало. Единственным, кому она звонила по этому телефону, был Марк.
Дрожа на холодном вечернем воздухе, она вынула из сумочки телефон и открыла сообщение. Странно, но номер отправителя не определялся.
Я просыпаюсь на рассвете, сжимая лежащий под подушкой кинжал. Ночью кто-то унес масляный светильник. Меня тотчас охватывает паника. Что еще они могли забрать? Впрочем, обшарив постель, понимаю, что могу не беспокоиться. Книга Александра и ожерелье на месте. Должно быть, один из моих рабов бодрствовал, пока я спал. Он не осмелился накрыть меня одеялом. Мои рабы знают, что, когда я сплю, ко мне нельзя прикасаться.
Умываюсь, одеваюсь и совершаю поклоны моим предкам-богам. Этот дом — подарок самого Константина и построен с размахом: он слишком велик для старого одинокого человека. Большая часть комнат стоят запертыми, подобно воспоминаниям далекого прошлого. Мой домоправитель приносит мне хлеб с медом и новости об утренних визитерах. Похоже, что призрак моей репутации все еще бродит по улицам этого города, коль редкие наивные души до сих пор полагают, будто я по-прежнему в фаворе у императора и чем-то могу им помочь. В основном я отсылаю их прочь, даже не выслушав. Когда вы далеко не молоды, бесцельно тратить драгоценное время — непозволительная роскошь.
Домоправитель просматривает список.
— И еще один жрец. Христианский священник.
У меня вырывается недовольный стон. До вчерашнего дня я был уверен, что больше никогда не буду иметь ничего общего с христианами. И вот теперь они не дают мне спокойно закончить завтрак.
— Он говорит, что его зовут Симеон.
Я не показываю истинных чувств и продолжаю жевать хлеб. Это прекрасная практика для тех, кто бывает в суде. Рабы знают тебя лучше, чем придворные, их трудно обмануть.
— Начну с христианина.
Домоправитель кивает, как будто именно этого и ожидал. Он усвоил эту игру даже лучше, чем я.
— Отведи его в комнату для приемов.
Спустя четверть часа я нахожу там Симеона. Это довольно невзрачная комната. На стенах простая штукатурка, которую я так и не удосужился покрыть краской. На полу одноцветная плитка. В редких случаях, когда я принимаю просителей, то делаю это здесь. Мне нравится наблюдать за тем, как при взгляде на бедность обстановки на их лицах появляется гримаса разочарования.
Но на Симеона комната не производит никакого впечатления. Он стоит посередине комнаты, держа руки за спиной, с улыбкой глядя на сырое пятно на потолке. Христиане хитры: любят выставлять напоказ скромность.
— Я так и не узнал, кто убил Александра, если ты пришел спросить меня именно об этом, — обращаюсь к нему я.
Мои слова лишают его самообладания. Он заливается краской. На какой-то миг его лицо искажает злость. Я наблюдаю и делаю выводы. До этого я встречался с ним дважды. Один раз в библиотеке, второй — в разгромленном жилище убитого. Либо Симеон наделен прискорбной способностью оказываться не в том месте не в то время, либо он виноват, как Ромул.
