— Какая жалость, что я сейчас уезжаю. Послушайте, Валера. Завтра же поезжайте в районную газету, возьмите рекомендательное письмо, справки о публикациях, и скорее в Москву. Ещё не поздно подать работы на творческий конкурс… Вот мой телефон, я Вас познакомлю… Настоящий самородок, алмаз, а ходит при стаде… Только обязательно! Я Вас жду!
Прихватив ореховую дудочку, литературовед Марина убегает.
Ковбоец просыпается на рассвете от волнения и радости. Одевается почище и понаряднее, заворачивает тетрадку в пакет с лицом симпатичной девушки и выходит в светлое тёплое утро.
В В. Двориках уже все проснулись, всё живёт, хлопочет и шебуршится. Ковбоец охотно объясняет встречным, что едет в райцентр, а там и в самую Москву, чтобы стать поэтом. Земляки благословляют его и дают ему в дорогу кто что может — варёные картохи, яйцы вкрутую, пупырчатые крепкие огурцы и зелёный лук, телефонные и банковские карты.
Вот бежит Юля-скотница.
— Ты чего, Ковбоец, нарядный такой?
— В Москву еду, на поэта учиться.
— С Богом, Ковбоец, — по-сестрински говорит Юля. — Прославишься — не забывай нас.
— Я для тебя песню по радио закажу, — обещает он.
Вон торопится колдунья тётя Катя Шаурина.
— Куда собрался, Ковбоец?
— В Москву, поэтом становиться. Говорят, талант у меня.
— Хоть покажись потом-то. Мы тебя вспоминать будем, — по-матерински улыбается тётя Катя.
— Куда путь держишь, Ковбоец?
— В Москву уезжаю, на поэта учиться. Специалисты у меня талант обнаружили, прямо смех. В Москву еду, Егор Игоревич.
И протягивает председателю тетрадку со стихами.
— Горе ты моё луковое, — устало и по-отечески говорит председатель. — Чтобы через пять минут при стаде был, мудило.
Устав кромсать бездыханное тело ножиком для дудочек, Ковбоец оглядывает тетрадку — не замарал ли? Не замарал. Вытерев руки и ножик о траву, Ковбоец спешит к шоссе, на автобус, боясь опоздать в редакцию или в самую Москву.
— Председателя порезал, — объясняет Ковбоец.
— Бесплатно поезжай, — угощает кондукторша. — Можно, можно. Ничего, парень, — сурово глядя вдаль, обещает она. — Пришельцы придуть, они их всех разбомблять…
По шершавой дороге в хлипком дребезжащем автобусе едет Ковбоец.
И, радуясь быстрой езде и пахнущему травой ветру, во весь свой странный — то ломкий, то низкий — голос поёт лихую песню.
В Москве его ждет Марина Дербарендикер…
Егор смотрел на бабушку. Она нарядилась. Надела новую красную майку с надписью «МТС» (подарила дачница с того края) и голубые бриджи с блёстками. Из-под бриджей торчали бабушкины ноги — волосатые, как у зверя, и опухшие внизу, потому что жизнь тяжёлая. Ноги держали бабушкино тело, похожее на большой кубик.
А на фотографии — вон, на полочке, где иконки и газета с заметкой про неравнодушное сердце, — бабушка стройная и красивая, в кокошнике, стоит и улыбается, а какой-то лысый дядька целует ей руку. Бабушка в молодости пела народные песни в самодеятельном ансамбле.
Дачник один зашёл, увидел фотографию, помолчал, посмотрел на бабушку и долго качал головой, крякал что-то.
— У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба, — сказала ему бабушка. — Не мы себе такую жизнь придумали.
Мелкая Нинка в розовом платье с бантом, с золотыми серёжками в оттопыренных ушах, ждала, когда бабушка соберётся. Было воскресенье. На улице — никого. Жарко. В церкви звонили. Туда только дачники ходят.
У бабушки — всё для внуков. Они — надежда последняя. Было три мужа, и все алкаши. До бомжей допились, на помойках помирали.
И дети тоже — мать Егора завербовалась солить рыбу на север и пропала. Дядя Серёжа — на зоне за тяжкие телесные, дядя Лёша бухает, тётя Зина рожает детей от разных узбеков. Одна тётя Марина, старшая, ещё ничего, она в райцентре, работает на вагоноремонтном заводе, красит поезда.
