Наутро, уютно устроив Ренату в коляске, я отправилась на прогулку в окрестный лес. Дышалось там необычайно легко, так что Рената сразу перестала кашлять. Однако присутствие леших чувствовалось во всем – то слева, на лесных прогалинах, то справа, на другом берегу речки, поминутно возникали какие-то каменные малиново-красные химеры самых несуразных форм, иногда в виде огромного гриба со шляпкой размером с теннисный корт, иногда в виде вереницы причудливых храмов неведомых религий.
Ах, как хорошо бы провела я лето в этом сказочном лесу – без Павла и без Ренатиного бронхита, который исчез здесь бесследно, как по волшебству! Но в июле 1914 года началась бессмысленная кровопролитная война, которую потом назвали Первой мировой. Вся наша жизнь, хорошая ли, плохая, но жизнь, внезапно обрушилась и покатилась под откос. О том, что началась война, мы узнали примерно через неделю – кто-то привез со станции старую газету, чьего-то брата призвали в армию. Что в этой ситуации должны были делать мы? По закону, мы с Павлом и мои братья с семьями подлежали немедленной высылке как граждане враждебного государства.
Конечно, я жила в крошечной деревушке, где никто меня ни в чем не подозревал – мои документы никто не проверял, немецкий у меня был безукоризненный. Но кто мог знать, какая блажь придет в голову немецкой полиции во время войны с Россией? Завтра утром в нашу приграничную деревушку может войти небольшой отряд в надежде найти здесь французских шпионов. А мы с Ренатой тут как тут – с русскими паспортами.
У меня от страха начались перебои в сердце, и я решила немедленно перебраться через границу во Францию, которая, по слухам, участвовала в войне на стороне России. Я с трудом упросила почтальона вызвать пролетку с кучером, чтобы он отвез нас обратно на станцию. На станции царил ужасный переполох – возле каждого поезда, направлявшегося в Берлин или в Париж, солдаты проверяли документы. Но оставалась узкоколейка, везущая игрушечные вагончики по ржавым рельсам в мелкие деревушки, ютящиеся вдоль французской границы.
С помощью кучера я с трудом взобралась по высоким ступенькам в ярко размалеванный игрушечный вагончик, прижимая к груди рыдающую Ренату. От жары и суматохи у нее опять начался затихший было бронхит. Я села на жесткую деревянную скамью и задумалась – куда же я еду? На стене у двери висела схематичная карта маршрута узкоколейки. Я отыскала на ней деревню, которую граница пересекала на две неравные части, и решила там выйти. Оставалось только понять, как я эту деревню узнаю: ни на одной стене проносящихся мимо маленьких станций не было написано их название.
К счастью, вскоре вошел контролер, проверяющий билеты, который ни слова не говорил по-немецки. Меня выручил мой отличный французский. Тронутый моим жалобным рассказом о муках одинокой французской женщины с грудным ребенком на руках, со всех сторон окруженной враждебным немецким населением, он не только указал мне нужную деревню, но и помог вынести на перрон чемодан и коляску. Я положила ревущую Ренату в коляску, поперек коляски водрузила чемодан, пересекла пыльную деревенскую улицу и оказалась во Франции.
Добраться до Цюриха было уже гораздо проще – требовалось только немного изобретательности и изрядное количество денег. Деньги у меня, к счастью, тогда еще были, хоть и подходили к концу, а с изобретательностью у меня всегда все было в порядке. С дороги я отправила телеграмму своей бывшей хозяйке, в пансионе которой прожила несколько лет во время своей учебы в Цюрихе. Хоть ответа я не получила – ведь у меня не было даже обратного адреса, – я на вокзале наняла извозчика и отправилась по старому адресу. Несмотря на то что укачанная тряской в поезде Рената наконец крепко уснула, хозяйка пансиона объявила мне, что постояльцев с маленькими детьми она не принимает.
Но она была женщина добрая и, увидев, в каком я отчаянном положении, послала меня с рекомендательной запиской на загородную виллу своей кузины фрау Цвик, где меня и поселили с условием, что я не задержусь дольше двух недель. Вдобавок к чистой комнате и удобной постели фрау Цвик позволила своей горничной Эльзе за умеренную оплату присматривать за Ренатой несколько часов в день, пока я буду мотаться по городу в надежде найти работу и жилье.
Для начала я приняла ванну, искупала Ренату и сладко заснула под мерный шорох деревьев за окном виллы. Я давно сбилась со счета, пытаясь вспомнить, сколько ночей мы с моей крошкой качались на жестких вагонных скамейках, а иногда просто сидели на нашем потрепанном чемодане, брошенном на затоптанный пол какой-нибудь безымянной железнодорожной станции.
Только сейчас я поняла, как удобно и привольно мне жилось до сих пор под надежным крылом семейного благополучия. Все мои беды и трагедии показались мне мелкими и ничтожными в сравнении со страшной бездной и разрухой войны. А ведь война только начиналась, и еще были живы миллионы, которым суждено было в этой войне погибнуть. Пока у меня оставались какие-то деньги, мне нужно было срочно устраивать свою жизнь одинокой матери в чужой стране.
