И я опять поблагодарила спасительную силу, в последнюю секунду отведшую от холодильника мою руку с презервативом.
За Линой закрылась дверь. Феликс встал, прижал меня к себе и спросил:
– Почему ты дрожишь?
– А ты почему? – вопросом на вопрос ответила я.
– Я почему-то очень волновался. Мне стало казаться, что ты меня больше не ждешь.
Господи, Господи, прости меня, будь я проклята! Я не стала спорить, а просто прижалась к нему и через секунду позабыла обо всем – о Марате и его презервативе, о заснеженном шоссе и об опоздавшем самолете. Осталось только удивление, как я могла прожить почти три месяца без пальцев Феликса, точно знающих, где и когда они должны меня погладить, а где и когда стиснуть и больно прижать, его губ, то нежных, то жестоких, и без его языка, гибкого и всепроникающего.
Мы очнулись после первого раза и даже умудрились перекинуться парой фраз, но новая волна желания накатила на нас с такой силой, что после того, как она отступила, мы застыли двумя бездыханными трупами на песке. И тут же заснули, не в силах сказать друг другу ни слова. Не знаю, как долго мне удалось поспать, но проснулась я, почувствовав у себя между ног ищущую трепетную руку. Еще не окончательно придя в себя, я уже вновь начала изгибаться навстречу этой руке во все ускоряющемся ритме. Когда мы дошли до конца, я действительно поверила, что это правда: мой Феликс приехал ко мне!
Мы снова заснули и проснулись посреди дня, оба в состоянии жестокого голода. Но в доме не было ничего, кроме щепотки кофе и остатков Настиного торта и Феликсова золотистого сыра. Мы съели все до крошки и снова легли в постель. На этот раз мы нашли в себе силы для выяснения отношений.
– Что ты имел в виду, когда сказал, что приехал навсегда?
– Если я скажу тебе, ты не поверишь.
– А как же быть?
– Завтра спросить у Лины. Это все ее рук дело.
Я схватила его за горло:
– Ну нет, до завтра я ждать не намерена! Расскажи сейчас!
Но Феликс выкрутился: он заткнул мне рот поцелуем и, стиснув мои бедра сильными коленями, сел на меня сверху, отчего мое любопытство быстро увяло, и мы опять покатились в бездну. Едва мы чуть-чуть отдышались, зазвонил телефон. Десятым чувством догадавшись, что это Марат, я попросила Феликса взять трубку и сказать, что я сплю. Телефон у меня особенный – с микрофоном, – его подарил мне один радиофизик, безрезультатно отиравший мой порог.
– Алло! – сказал Феликс. Голос Марата в трубке, поперхнувшись, начал извиняться, что не туда попал.
– Нет, почему не туда, Марат? – возразил Феликс. – Ты хотел позвать Лильку? Так она спит.
– Феликс! – опознал его Марат. – Откуда ты взялся?
– Меня твоя мама ночью привезла из аэропорта.
Тем же десятым чувством я услышала, как скрипят мозги Марата, лихорадочно вычисляя часы и минуты:
– Поздно приехали?
– Довольно поздно. Около часу ночи. А что, она тебе не сказала?
– Дело в том, что мама до сих пор спит. Я уже начал волноваться и хотел спросить Лильку, может, стоит ее разбудить?
– Не стоит. Она просто выпила лишнего. Проспится и проснется.
– Мама выпила лишнего? Да она вообще не пьет!
– Значит, в исключительных случаях пьет. Кстати, раз она все еще спит, она не сказала тебе, что завтра в пять мы приходим к вам обедать?
– Буду рад вас видеть, – загробным голосом сказал Марат и повесил трубку.
Рад он будет, как же! Просто счастлив!
Вскоре после разговора о завтрашнем обеде нам опять захотелось есть. Было совершенно неясно, как поступать: одеваться и отправляться на поиски еды? Куда? На улице уже стало темнеть, и магазины закрылись. Где-то в центре, конечно, были открыты рестораны, но после такого дня у нас не было ни малейшего желания тащиться туда по заснеженным улицам.
И тут кто-то позвонил в дверь. Мы переглянулись: открывать или нет? Я все же решилась и, набросив халат, отворила дверь. За дверью стояла Настина дочка, Олька, закутанная в три шерстяных платка.
Она протянула мне сумку:
– Это вам от мамы, – и, не дожидаясь благодарности, покатилась вниз по лестнице.
В сумке была кастрюлька с гречневой кашей, полбуханки хлеба, пакет с маслом, сыром и колбасой, пакет чая и четыре яйца на завтрак. И записка в Линином стиле: „Все, что чересчур, то слишком“.
Мы ее послушались и наелись не чересчур – или она намекала на что-то другое? Чтобы не мучить себя сомнениями, в этом мы ее не послушались и, только окончательно обессилев, согласились, что чересчур – это слишком. И сладко уснули, прижавшись друг к другу. Наутро появилась горячая вода в душе, мы влезли в ванну, в которой было очень тесно, так что нам пришлось объединиться, а потом долго вытирать залитый водой пол.
После чего мы с наслаждением пожарили яичницу, запили ее чаем и выкроили короткое время поговорить.
– Так почему навсегда?
– Это Лина придумала – она предложила мне сделать пост-док у профессора Веснина у вас в Академгородке.
– Тебе? С докторским дипломом Берлинского университета?
– Не только ты удивилась, но и все правление Академии наук. Такого у них еще не бывало. Потому они и мурмыжили меня так долго.
