Поначалу мне показалось, что этих незнакомцев не меньше десятка, – наверно, так оно и было, – и все они говорили хором, стараясь перекричать друг друга. Но громче всех орал грудной младенец, которого молодая женщина пыталась перепеленать на нашем кухонном столике. Младенец размахивал ручками и надрывался от крика. По всей квартире среди узлов и мешков с вещами были разбросаны туфли, ботинки, куртки и детские игрушки. Сильно пахло потом, детскими какашками и грязными ногами.
Я обалдело застыла на пороге при виде этого бедлама, даже не пытаясь его осознать, пока меня не окликнула Сабина.
– Линочка, не пугайся, это беженцы из-под Киева, – сказала она как ни в чем не бывало, будто это могло объяснить, почему беженцы из-под Киева должны есть нашу гречневую кашу, с таким трудом добытую мамой Валей и заботливо припрятанную внутри пианино.
Пронзительный женский голос перекрыл конец ее фразы: «…сперва их вели по улицам большой толпой. Потом привели к Бабьему Яру, там сделали пропускной пункт. Туда по очереди отводили по 30–40 человек, у них там отбирали вещи и заставляли раздеваться. После этого полицаи с палками загоняли их к краю глубокого оврага. На другом краю оврага сховался пулеметчик и начинал стрелять. Выстрелы специально заглушали музыкой и шумом самолета, шо над оврагом кружив. После того как ров заполнялся трупами, их сверху засыпали землей».
– Откуда вы это знаете? Ведь вас там не было? – спросила Сабина.
– Ясно, шо не было. Были б мы там, не было б нас тут. А знаем мы от соседа Миколы, он у нас чуть-чуть блаженный. Он середь дня с Киева прибежал и к нам: удирайте, люди добрые! Там немцы всех жидочков ваших в Бабьем Яру постреляли, усех, старых и малых. В один день усех постреляли, а завтра сюда придут, тоже усех стрелять будут.
– А откуда вам известно, что в той толпе были именно евреи?
– Так немцы ж листки всюду порасклеили, чтоб двадцать девятого вересня еврейское население к восьми часам утра прибыло на улицу Мельника с документами и ценными вещами. Можете своими глазами посмотреть – Микола этот листок отколупал и нам принес, чтоб не сумневались.
Сабина повертела листок в руке и закрыла глаза.
– Ну, мы дитей схватили и побегли, – сказала молодуха с ребенком.
– Пешком? – не поверила Сабина.
– Та сперва пешки, через рощу, – вмешался толстый мужчина, немножко похожий на Павла Наумовича, – шоб нихто не побачив, а потом Гришка телегу в колхози украв, там, с колхоза все разбеглись, а телегу с конями бросили, как немцы с пушек палить стали. Мы все в телегу влезли, кони сперва хороши были, только потом мы их загнали, больно тяжело нагрузили, вот и пришлось телегу бросить. Но то уж под Харьковом было. Там мы сразу к комиссарам пошли и про Бабий Яр рассказали. Так они нам молчать велели, а за это дали билеты на поезд до Ростова.
Я испугалась, что теперь они поселятся у нас и съедят все наши припрятанные продукты:
– И вы собираетесь теперь остаться в Ростове?
– Ни за что! – крикнула молодая, приложив ребенка к груди. – Сюда ж немцы в два счета дойдут, так что отсюда тоже надо бежать.
И они через два дня убежали, со всеми своими детьми, узлами, корзинами, куртками и вонючими ботинками. Выколотили из начальства эвакуационные листки и погрузились в битком набитые коричневые товарные вагоны, уходившие на восток со станции Ростов Сортировочная. Вагоны воняли еще гуще, чем ботинки и пеленки беженцев.
– Раньше в этих вагонах возили скот, а теперь везут людей, – сказала Сабина маме Вале, которую мы чудом застали дома, когда вернулись со станции Ростов Сортировочная.
– И люди, небось, счастливы, что их увозят, пусть хоть в вагонах для скота, – ответила мама Валя, как всегда, рассудительная. И добавила: – Не постараться ли и нам отправить тебя на восток в телячьем вагоне?
– Забудь об этом думать, – приказала Сабина, поджала губы и, захлопнув дверь, ушла к себе, чтобы не слышать сообщения о том, что Красная армия временно оставила город Харьков. Потому что всем, даже мне, было ясно, что следующим после Харькова должен быть город Ростов.
Мама Валя натянула сапоги, надела на спину полупустой рюкзак с одной сменой белья и ушла навсегда. Мы, конечно, тогда еще не знали, что навсегда, думали – просто ушла на дежурство, но она исчезла, и две недели не было о ней ни слуху ни духу. Наконец Сабина не выдержала, вытащила из сундучка, что под кроватью, приличный жакет, на меня надела старое Евино пальтишко в клеточку, и мы отправились за тридевять земель в военный госпиталь.
