Через пару месяцев, когда я освоилась в клинике, я поняла, как наивны были мои опасения. Психбольница Бургольцли оказалась не частной, а общественной, и находилась на содержании кантона Цюриха. А это означало вечную нехватку денег, и такие частные пациенты, как я, на лечение которых богатые родственники не жалели затрат, были на вес золота. Меня бы не изгнали из Бургольцли, пока мой папа за меня платил, даже если бы я по секрету призналась профессору Блейеру, что все мои истерические выходки – просто симуляция.
Но я не собиралась признаваться – наоборот, я хотела как можно лучше разыграть партию истерички. При виде входящей в мою палату толпы я сорвалась с кровати и, вскочив на подоконник, стала с напором отчаяния пытаться открыть окно. Окно не открывалось и не могло открыться – естественно, что в психбольнице все окна наглухо запечатаны.
– Что вы делаете, фройляйн Шпильрайн? – ласково спросил профессор, который, как потом выяснилось, никогда не поднимал голоса, разговаривая со своими пациентами, что бы они ни вытворяли. Зато я голос подняла, да еще как!
– Выпустите меня отсюда! – заорала я, зная, что все психи утверждают, будто они здоровы. – За что вы заперли меня в больницу? Я совершенно здорова! И не нужен мне ваш отвратительный завтрак!
– Неужели яйцо оказалось тухлым? – простодушно спросил профессор, взмахом руки указывая на заляпанную яичным желтком сиделку.
Мне на миг стало неловко, но я постаралась это скрыть и опять рванула на себя окаменевшую оконную ручку:
– Отпустите меня немедленно!
– Девушка из России с таким замечательным немецким языком не может надеяться выйти из больницы через окно третьего этажа, – промурлыкал профессор с такой нежностью, что я прикинула, не стоит ли мне разбить стекло. Но под рукой не нашлось предмета, подходящего для этой цели.
Пока я решала, что же еще такое отколоть, профессор приказал одному из студентов снять меня с подоконника. Студент, высокий крепкий парень, схватил меня под мышки и безо всякого усилия перенес на кровать.
– Как пушинка, – сообщил он профессору.
– Что, очень легкая? – спросил тот и велел меня взвесить. Я отказалась идти. Тогда все тот же студент взвалил меня на плечо и понес по коридору, а я орала и била его по спине. Вся гурьба во главе с профессором последовала за нами.
Меня внесли в комнату, полную всяких приборов, и поставили на весы.
– Всего сорок девять килограммов? – удивился профессор. – Неудивительно, что при таком истощении у нее нервный срыв. Что, родители морили вас голодом? – обратился он ко мне.
– Мои родители – звери и кровопийцы! – обрадовалась я предлогу зарыдать. – Не только морили голодом, но за любую мелочь шлепали по голой попе!
Кто-то из студентов хихикнул, но профессор цыкнул на него и спросил у меня:
– Обратно пойдете сами или отнести?
– Никуда я не пойду! – огрызнулась я, и меня понесли назад в палату.
Мне были запрещены визиты родственников, прописано усиленное питание и постельный режим. Запрет визитов был мне очень кстати, а от постельного режима я через пару дней начала лезть на стенку. И уж конечно, я постаралась напроказить, как могла. Пользуясь тем, что могла отоспаться днем, по ночам я изображала приступы страха, умоляла зажечь свет и выгнать страшного черного кота, который прятался у меня под кроватью. Однажды, когда сиделка пошла пописать, я удрала из палаты, незамеченная промчалась по коридору и спряталась в той комнате, где меня взвешивали. Они два часа искали меня по всей больнице, чуть с ума не сошли от страха, а когда нашли, чуть не бросились меня целовать за то, что я жива.
Тогда я притворилась пай-девочкой и кротко попросила их дать мне какую-нибудь книгу, пообещав им за это больше не убегать. Строгая медсестра отменила сиделку и принесла мне книгу Августа Фореля про гипноз. Я погрузилась в чтение и так увлеклась, что не заметила, как кто-то вошел в мою палату. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я подняла голову от книги и увидела стоящего в дверях высокого молодого человека.
Его лицо поразило меня тем, что не было похоже ни на еврейские, ни на русские лица, окружавшие меня всю жизнь. Это лицо без единой округлой линии было составлено только из прямых линий и прямых углов. Прямые надбровья под прямым углом переходили в прямой нос, под которым четко обрисовывались жесткие узкие губы и квадратный подбородок. Но особенно поразил меня его взгляд – твердый, проницательный и недобрый. Ни в лице, ни во взгляде не проступал даже оттенок мягкости и снисходительности. Это было лицо сурового властелина, встречи с которым жаждала моя душа.
Но внешне ничего не произошло: небо не упало на землю, не сверкнула молния, не загрохотал гром.
Молодой человек сказал ровным, хорошо поставленным голосом:
– Добрый день, фройляйн Шпильрайн, я – ваш лечащий врач. Меня зовут Карл Густав Юнг.
