Настроение у меня настолько улучшилось, что я с удовольствием выпила две чашки кофе с воздушными розовыми пирожными, которые подают только в Вене. Несмотря на трагическую драму отношений Юнга с Фрейдом, сердце мое эгоистически ликовало – он приехал в Вену без Эммы и мечтал о встрече со мной!
Не могу сказать, сколько раз на улице начинался и кончался дождь, сколько раз я прочитала свой театральный журнал от корки до корки, пока наконец в дверях кафе не появился высокий силуэт юнги. Дождь как раз прекратился, и он стоял в дверном проеме, держа шляпу в руке и беспомощно озираясь. Догадавшись, что от волнения он не может разглядеть меня под розовым ореолом абажура, я встала с места и махнула ему рукой. Он быстро, почти задевая сидящих за соседними столиками, подошел ко мне и упал на стул рядом со мной.
Вглядевшись в него, я впервые в жизни поняла выражение «на нем лица не было». То есть лицо у него было, там было вроде бы все, как положено – нос, рот, глаза, брови, – но все эти черты словно сдвинулись со своих мест и потеряли связь между собой.
Содрогнувшись от дурного предчувствия, я осторожно спросила:
– Что, вы рассорились окончательно?
Он дико посмотрел на меня и сказал:
– Хуже, чем рассорились.
– Что может быть хуже?
– Мы довольно мирно обсудили наши коренные расхождения, мы даже взаимно пожалели об обидных словах, написанных каждым из нас, и решили внешне сохранить форму мирных отношений ради спасения нашего общего дела. После чего я поднялся уходить, и Зигмунд, провожая меня, вышел за мной в прихожую. Он хотел протянуть мне руку, но рука его так дрожала, что он уронил на пол стопку книг, лежавших под зеркалом. И тогда я сказал, что у него, очевидно, сильный невроз и я готов провести с ним несколько сеансов психоанализа, чтобы выяснить причину этого невроза. И тут – нет, я не смогу тебе этот ужас передать! – лицо его исказилось странной гримасой, глаза закатились под веки, и он грохнулся в обморок со всей высоты своего роста.
– Фрейд упал в обморок? А ты что?
– Я застыл, парализованный ужасом, но не успел я опомниться и наклониться, чтобы проверить, не разбил ли он голову, как в прихожую выскочила кудахчущая женская толпа. Не знаю, сколько там было женщин – пятнадцать, двадцать, сорок, во всяком случае, не меньше десяти. И все они вопили дурными голосами и заходились в истерике, все, кроме Минны Бернес. Она твердым хозяйским шагом подошла к бездыханному Зигмунду и убедилась, что, к великому счастью, он ничего не повредил, потому что упал на мягкий ковер, лежащий у входа. Я хотел предложить ей медицинскую помощь, но она взглянула на меня так, словно из глаз ее вылетели пули, и сказала тихо и внятно:
– Убирайтесь вон, доктор Юнг. И чтобы ноги вашей больше никогда не было в этом доме!
Я повернулся и пошел к двери, краем глаза заметив на ходу бессловесную жену Зигмунда, Марту, робко притаившуюся в уголке. Мне показалось, что она не решается подойти к мужу без разрешения Минны. Я тут же одернул себя – какое мне дело до их семейной неразберихи на фоне того, что произошло между мной и Зигмундом? Этот обморок стал последним решающим толчком нашего окончательного разрыва.
Юнга говорил, не останавливаясь, как пьяный, не давая себя перебить ни возражением, ни вопросом.
На миг он запнулся, чтобы перевести дыхание, и мне наконец удалось ворваться в безумный поток его речи:
– Господи, почему? Ну, упал человек в обморок, что с того?
– Потому что это был не обморок, а бегство от наших отношений отца и сына. Он понял, что я больше не хочу быть сыном и наследником, а в качестве свободного союзника я ему не нужен. Он не допускает рядом с собой свободных союзников, ему нужны только рабы и поклонники. Благодарю вас, но эта должность не для меня!
Юнга начал было подниматься со стула, чтобы раскланяться перед воображаемым противником, но тут к нашему столику подбежала официантка с вопросом, что он будет пить. Он уставился на нее невидящим взглядом, и я быстро заказала для него кофе с пирожным, чтобы она поскорей ушла. Но он ее остановил:
– И двойную порцию коньяка.
Официантка ушла, и он повернулся ко мне – на глазах у него были слезы:
– Ты понимаешь, семь лет моя жизнь была наполнена нашей перепиской с Зигмундом. Я сообщал ему обо всех своих мельчайших душевных движениях. Как же я буду теперь жить без него?
Официантка поставила перед юнгой чашку кофе и бокал с коньяком. Он быстро поднял бокал и начал пить мелкими жадными глотками, предоставив мне наконец возможность вставить слово в его лихорадочную речь.
– Ты перестанешь быть сыном и станешь отцом новой школы. Твои идеи о коллективном бессознательном уже готовы, они просто еще не отшлифованы. Для этого нужно время – теперь, свободный от вашей бессмысленной переписки, ты займешься шлифовкой своих гениальных идей.
Его рука с бокалом застыла в воздухе:
– Какое счастье, что ты сегодня приехала. Как ты догадалась? Без тебя я бы сошел с ума!
– А ты в Вене один? Без Эммы?
