Однако так случилось. Были сказаны слова об искусстве, которое всегда искусство – в какой бы маске ни являлось, о красоте и непостыдности человеческого тела и природой завещанного акта совокупления, о самой Олечке, которая после всей этой истории, несомненно, станет еще желаннее и сексуальнее, чем была, и, наконец, о бедственном состоянии несчастного Александра, для которого эта паршивая киностудия – последняя надежда.
И Оля это сделала. Хлебнула немалую порцию шотландского горького и сделала. У нее получилось – природная отзывчивая страстность и желание угодить возлюбленному сыграли положительную роль. Тем более что Александр уверял: фильм уйдет за границу и никто в России его не увидит!
Оля чувствовала себя неплохо первые дня два после съемки. А потом вдруг подкатило к горлу. И додумался же тогда этот козел инфернальный притащить домой злополучный фильм и предложить Оленьке посмотреть его вместе! И смотрел ведь со смаком, оценивал каждое ее движение… Советы давал! Критиковал и похваливал! Олечка сначала молчала подавленно, не зная, как на это и реагировать, а потом вдруг почувствовала подкативший к горлу, невыносимо горький комок и рванула в санузел, где, склонившись над белым братом, извергла из желудка поток какого-то желто-зеленого вещества. Александр Александрович обеспокоенно скребся под дверью, соображая, уж не беременна ли подружка, когда Олечка с мгновенно осунувшимся лицом вылетела из убежища. Ни слова не говоря, она метнулась к дверям и, не утруждая себя ответами на расспросы, стала одеваться. Наскоро натянув сапоги и шубейку, схватила в охапку шарф, шапку и сумочку и бегом кинулась по лестнице, напрочь забыв о существовании лифта. Разумеется, Александр бросился ее догонять, но на улице зима, а у него и так слабые легкие. Пока оделся-обулся, пока лифта дождался… Улетела птичка!
А бедная птичка, прилетев в свое гнездышко – то есть в нищее общежитие, – не пала на девичью кровать в рыданиях, а совершенно спокойно взяла из тумбочки мыло, губку и полотенце и отправилась в душевую комнату, расположенную в подвале. По зимнему времени студентов горячей водой не баловали, да и по летнему тоже. Давали ее от случая к случаю, и сегодня был не «горячий» день, но для Олечки это не имело значения. Она встала под холодный, да что там – просто ледяной душ и терла, терла свою бедную кожу губкой, единственно жалея о том, что с собой нет наждака! И занималась Оля этим богоугодным делом, пока не ворвались встревоженные подружки, которые знали, что горячей воды уже месяц как нет, и не отволокли ее в комнату.
Как и следовало ожидать, она заболела. Умолила соседок не сообщать родителям, перемогнулась самостоятельно – две недели подруга-умелица колола ей пенициллин и вся общага собирала для больной мед и варенье. Выходили, вылечили, а в первый же день, как только Олечка в первый раз после болезни встала на свои дрожащие, как у новорожденного жеребенка, ножки, пришла горестная весть – скончалась Олина престарелая бабушка-генеральша. Последний год бабуля Алевтина пребывала в стойком маразме, никого не узнавала, ни с кем не разговаривала и была свято уверена, что находится на карлсбадском курорте, куда в былые времена езживала с покойным генералом.
В одном лихая старушка не подкачала: завещала Олечке свою квартиру. Вернувшись в родной город и похоронив старушку, Оля вступила во владение наследством. Не слушая нареканий родственников, она быстренько превратила генеральские хоромы в звонкую монету, а звонкие монеты – в однокомнатную московскую квартирку на окраине. Кто бы мог ожидать от этой девчонки такой твердости характера и оборотливости! Братья-сестры были не по-хорошему поражены. Мать пришла в ужас.
– Мы тебя совсем иначе воспитывали, Оля! Ты выросла в атмосфере товарищества и братства… Арсений женился, скоро у него родится ребенок, а они с женой живут в коммуналке…
– Мама, времена, когда человек человеку был Красная Шапочка, прошли. Арсений, его жена и ребенок будут жить втроем в одной комнате. Насколько помню, я в детстве делила комнату с тремя своими сестрами и не могла остаться одна ни на секунду. Если тебе жалко родных, то что же ты не пригласишь их жить сюда?
– Видишь ли, это очень прискорбно, но мне не удалось найти общего языка с женой Сени…
– Мне правда очень жаль, мама! Но… как же атмосфера товарищества? Поставим точку. Кроме меня на эту квартиру может претендовать только отец. Папа, ты претендуешь?
– Нет, не претендую. Светлана, девочка права. Мама любила ее, она хотела, чтобы квартира досталась ей. Пусть Оля остается в Москве, мы будем ездить к ней в гости.
