У Фильчигана был взгляд потерянного человека, как и перед сложившейся ситуацией, так и жалостливым образом вины человека. Но насчет Нильсона он ошибся, человеку авантюрного склада ума, несмотря на то что в молодости перед поступлением в университет тот выбрал изучение реакции материй, нежели аналитику и философию, дух путешествий еще больше зародился в нем, когда тот понял, в чем дело. Однако потайная схоластичность его натуры, как всегда, спешила к завершению. Но на этот раз повествование его младшего друга было явью, и они не на своей Родине, а на краю северо-запада, где зимой воздух остывает при температуре до сорока градусов ниже нуля.
1684 год. Палаты Московского Кремля. Последний потомок Рюриковичей, сын Василия Рюриковича Иван, задумавшись, обхватив пятерней свое лицо, пытался сконцентрироваться, анализируя дела прошлые и предполагая будущие. Появившись в его палате, князь Шуйскийне без опаски на реакцию беспокойства его присутствием не спешил оповещать о себе. Но царь, словно ощутив его, внезапно открыв глаз, который возвел на князя весьма мрачный характер.
– Проходи, Василий, – не спеша пробормотал российский царь. – Что, библиотека моя вывезена?
– Все как сказано тобой, царь. Два обоза, один из которых с пушниной соболиной для народа Новохолмогорского ровно в срок вчера вывезли. Через пять дней на месте будут, а там к зиме и на Соловецкие острова подадут книги твои, батюшка.
– Хорошо, князь, – сказал царь.
Он встал из-за стола. Свет от солнца из-за плотной слюды едва пробивался в его комнату. Скоро мамка-повариха должна принести ему напиток, поддерживавший его силы. Пройдясь по комнате, он вдруг почувствовал снова легкое недомогание, вновь уселся за стол. Тонкий слой пыли витал в луче утреннего света. Не заправленная кровать выдавала, что царю был необходим постельный режим. Он то и дело, походив по комнате, садился за письменный столик, под которым когда-то еще в детстве пытался спрятаться, играя в прятки с родителями. А когда на его отца наступал приступ ярости и в гневе Василий III раза два бросал чернила об этот стол, что, вероятно, его успокаивало. Кое-где пятна до сих пор остались.
Сделав три шага в сторону, о чем-то думая, Иван IV снова поспешил к столику как к спасательному островку, почувствовав легкое недомогание.
– Помнишь, Василий, богомольцы были у меня из тех мест? – спросил он Шуйского.
– Да, царь, как не помнить, после них-то у тебя здоровьице вроде как и стало поправляться.
Царь откинулся на мягкую спинку резного стула, обрамленного бахромой.
– Да, – протянул он, – казанская царица вдоволь прокляла меня, помутив мой разум. А ты знаешь, князь, чую я, нынче в Новгороде и вовсе сына моего не было, что враги мои наплели, будто Солонихатам спрятала его. Знал ли?
Царь оторвал взгляд от потолка. Князьс умилением на здоровье царя не без опаски смотрел на него, когда тот вновь обратился к нему. Стоя чуть поодаль от входной двери, он пожимал мурмолкув руках. Забыв, не отважившись отвести время во время сегодняшней аудиенции, для того чтобы оценить орнамент печи по просьбе его жены, до сих пор припоминая опричнину. Дочь некоего боярина Себастьянова, едва попавшего под волчий оскал подручников царя, вскоре лишившись также и брата, вышла замуж за зеленоглазого Шуйскогово избежание очередных потерь в семье, однако угадав замужество удачным и для личной жизни.
– Не ведаю, царь-батюшка, – поспешил ответить князь. Чем был рад своей неведомости.
Царь вновь обратился к потолку, будто видел там нечто, что помогало ему в принятии каких-либо решений.
– Люди те, богомольцы, – царь вновь обратил взор на присутствующего человека, – что прибывали ко мне из Пинеги. Надумал я сегодня ночью: пусть град их будет называться Архангельском. И губерния Архангельская будет считаться градом Руси.
Конец лета был весьма еще теплый, и даже преддверие сентябрьских дней обещало сохранять благоприятную погоду. Ярко светило солнце, разойдясь в полдень. Воздух была нагрет до девятнадцати градусов, что с легким ветерком наводило на облегчение души и упоение тела, приводя нервные клетки в порядок.
Узкая тропа из посеревших от времени деревянных мостков, проложенная по периметру бывшей зоны, еще давала исследователям возможность делать легкие шаги, чтобы пройти к концу забора, где поодаль виднелась будка, еще сохранившаяся после переноса всей колонии, возвышавшаяся на четырех железных опорах.
– Я думаю, Бен, нам нужно пробраться вон к тому развалившемуся зданию, так как я полагаю, что это и есть бывшие офицерские дома, если смотреть по карте, – сказал Фильчиган, посмотрев еще раз на распечатку копии, найденной в интернете.
Он указал в сторону по правую руку, где виднелось разрушенное основание каменного здания без крыши, покрытого мхом и травой.
– Э, так мы там себе все переломаем, приятель, – подивился Нильсон.
