Старая графиня воспринимала Берри как соперника для своего любимчика: сначала он пытается перетянуть родительское внимание, а когда подрастет, чего доброго, замахнется и на Розетту!
Когда спустя годы в замке родилась Элли, графиня-мать оказалась куда более благосклонной, и не только оттого, что девочка была белокурой и голубоглазой – вся в отца. Она посоветовалась с добрым десятком правоведов и убедилась, что замок, даже если мир перевернется, достанется именно ее солнцу – Андреасу. Старшего внука она любила до дрожи, позволяла ему абсолютно всё, не замечая, что тот растет избалованным, нахальным и грубым.
Граф в то время еще занимался предприятиями и был вечно занят (или делал вид, что занят), Эмилия разрывалась между детьми (несмотря на нянек, все трое требовали внимания), придирками свекрови и отчаянным желанием проявить себя не только в материнстве. Она заочно училась в университете и, когда появлялось время, с головой погружалась в любимую химию, которая позволяла отвлечься от повседневных тревог.
Когда родился Берри, Эмилия каждый день ходила с красными глазами. От обиды на свекровь, на мужа (он хоть и не выговаривал ей, но все же смотрел на Берри отстраненно), от усталости (два малыша, да еще Милена – девочка поступила в школу и с ней нужно было основательно заниматься) молодая женщина чувствовала себя опустошенной и вымотанной. К тому же пропало молоко, и Генриор ездил в Тисс за молочными смесями.
Никто и не удивился, что колыбель Берри со временем перекочевала в холостяцкую комнатушку Генриора, – сначала на день-другой, потом на неделю, да так там и осталась. Просто он, глядя на измученные глаза Эмилии и на бестолковых, то и дело меняющихся нянек, решил, что сам сможет вставать ночью и кормить молочной смесью беспокойного младенца. Никто не возразил. А когда Берри подрос, принялся ходить за Генриором, как хвостик, – куда управляющий, туда и крошечный кудрявый мальчик.
Всё они делали вместе: наводили порядок в замке, высаживали с садовником розы, ездили по делам в Тисс и даже на взморье. С легкой руки Генриора все стали называть мальчика не Бен, не Бенджамин, а Берри – «ягодка». Сначала – из-за красных воспаленных щек, а потом уже по привычке.
Никого не тревожило, что Берри доставлял Генриору немало хлопот. У того и без малыша хватало дел – все и не перечислишь, семья большая, а он отвечал за каждую мелочь в доме. А Берри и вовсе не давал покоя. Когда он был маленьким, лез в каждую щель, что-то опрокидывал, что-то вытаскивал, что-то разбивал, где-то застревал – такой был любопытный. А когда подрос, вечно ввязывался в какие-то истории: то приходил домой мокрый с ног до головы – провалился под лед Хрустального озера, то превращал в груду металла новенький блестящий велосипед, то ухитрялся треснуть какого-нибудь дворянского сыночка, и Генриору приходилось униженно оправдываться перед сановными соседями.
Каждый раз Генриор, усталый, раздраженный, жестко выговаривал Берри, иногда наказывал, запирая в дальней комнате замка, но руку, конечно, не поднимал – и не потому, что это был графский отпрыск. Он очень привязался к кудрявому мальчишке – ему казалось, что Берри похож на его погибшего сына Виктора, – и видел в нем то, чего не замечали другие: щедрость, любознательность и доброе сердце. Если Берри ударил юного барона, то только потому, что тот обижал девочку-служанку. Разбил дорогой велосипед – дал поездить деревенской ребятне («Ну им же тоже хочется покататься, а у них нет такого!» «Что ж, теперь и у тебя не будет», – флегматично отвечал Генриор). Полез на тонкий лед, вымок и едва не погиб – так вытаскивал щенка, надо же было его спасти?! Щенков и котят Берри спасал с завидной регулярностью, и Генриор, ворча и бранясь, помогал их пристраивать. Оставлять в замке было запрещено – графиня-мать животных не выносила. Только цербера Рика, тоже спасенного Берри, милостиво позволила оставить, да и то лишь потому, что церберы – это модно, престижно, по-дворянски.
Годы спустя Генриор казнил себя за то, что лишнего позволял мальчику. Может быть, нужно было быть более суровым? Или, наоборот, стоило чаще проявлять мягкость и сердечность?.. Кто мог ответить?
…А еще Берри бредил морем, был одержим им с первой поездки. Он рисовал море, подбирал песни под гитару – про море, собирал марки с изображением моря и говорил, что жить будет, когда вырастет, только возле моря. Берри при помощи Генриора с удовольствием мастерил модели шхун и фрегатов. И плавал великолепно – как дельфин. «Ну, точно – бродяга, как дедушка…» – вздыхала Эмилия, вспоминая о своем отце – географе и путешественнике, погибшем много лет назад в Северных горах.
