– Зачем-то держит господь такого вора на земле. Не знаю, зачем, но вот держит. Может, специально, чтобы ввергнуть потом в самые жестокие муки? – маиор внимательно осмотрел казаков. – Идя на мое судно, поп поганый многое обещал. Мне бы правду о нем понять, а я не успел, впал в конфузию. Думал, никогда больше не увижу поганого, а он глядь, опять стоит на носу бусы.
Быстро спросил:
– Куда пошел поп?
– На ту сторону острова.
– Зачем?
– Дикующих караулить. Отнять у них лодки.
– Когда встречается с вами?
– Когда выйдем на берег и испугаем дикующих.
– Будет ждать?
– Так решили.
– Обманет, – твердо сказал маиор. – И быстро добавил: – Но если дождется, сам наложу тяжелую чепь на ноги, колодку на шею, прикую поганого попа к железному кольцу на носу бусы. А когда выстудится душой и телом, повешу.
Млел огонь в очаге. Монстр Тюнька, дьяк-фантаст, слушая маиора, испуганно ежился, но не забывал поглядывать на Афаку. Афака, дикующая девка Селебен, маленькая, плотная, в короткой парке из птичьих шкурок, что-то кипятила в горшках, ставила на стол лаковую деревянную посуду. По гнутым бокам посуды вились необычные растения. В балагане пахло незнакомо, тревожно. Взмахивал руками неукротимый маиор Саплин, помогая себе объяснить то, чего никогда не объяснишь словами. Только у Ивана билась в голове некая тревожная мысль: а как объяснит неукротимый маиор доброй соломенной вдове присутствие рядом с ним трех денщиков, трех сервитьеров, у которых у всех круглые женские груди, и выговор, как у птичек? Хотел подробно расспросить маиора о воре Козыре, но тревожно думал почему-то об этом: вернувшись, как объяснит неукротимый маиор доброй вдове существование таких денщиков? Ведь не один год, надо полагать, живет с ними. Язычницы!
Афака тем временем, бросая бесстыдные взгляды на монстра Тюньку, принесла на широком деревянном блюде новые, черные, как уголь, куски горячего сивучьего мяса. Вкусно запахло пищей, как в тихий праздник пахнет в русском дому. Только мясо на блюде было черное, как угль, а само блюдо покрыто лаком.
Над щелястым балаганом небо.
Вдали море без берегов.
Вдруг, кланяясь низко, подошел к столу полоняник. Волосы на голове бритые, только на затылке торчал пучок, перевитый белым снурком, неведомо каким маслом мазанный, так весь и блестел.
– А это апонец Сан, – сказал маиор, сыто, но зорко щурясь. – Тоже денщик. Человек из подлых, но самый верный. Свою официю понимает. У них, в Апонии, подлые люди ходят наги, только срам прикрывают пестрядью. Я запретил. Берегу его. Робкий. – Он хлопнул в ладони и полоняник действительно упал на колени. – Весьма робкий народ, – кивнул маиор. – Было, пытался поить полоняника винцом. Сам выгонял крепкое винцо, думал, угощу робкого полоняника, он осмелеет и расскажет, как баре живут в Апонии. Напоил его как скота, но он даже в скотстве остался робок, только все пытался зарубить сабелькой Казукч, Плачущую, видно, виды на нее имел.
Твердо глянул на Ивана:
– Зря поверил попу Игнашке. Он всю жизнь искал для себя судно. Говорили, что на Пенжине пытался силой захватить судно. Теперь обманет.
– Да зачем?
– Да чтобы уйти с России. У него мечта сделать так, чтобы первым войти в Апонию. Он всех вас бросит.
– У нас на бусе верные люди.
– Он уговорит, – возразил маиор. – Он умеет. А кто не захочет, тех зарежет или бросит в воду.
– Да разве мы не христиане? – не поверил Иван. – Разве бросит монах братьев-христиан посреди дикующих?
– Обязательно бросит, как меня бросил, – уверенно подтвердил маиор. – Если мы сами силой и неожиданно не взойдем на палубу бусы, поп поганый не станет никого ждать. Теперь буса в его руках, он всегда о таком мечтал. В нелепом неистовстве пойдет теперь только в сторону Апонии.
– Да почему не с нами?
– А зачем? – удивился маиор. – Он один хочет!
– Так с ним же наши люди, – напомнил Иван, тревожно вспомнив Похабина.
– Бросит за борт. Чтобы исполнить воровскую мечту, все сделает. Чтобы получить бусу и средства, вор Козырь тайно доходил до самого Санкт-Петербурха, томился в Тобольске, просил, убеждал государевых людей, только ничего не выпросил и никого не убедил. Нрав подлый явственно отражен в его глазах. Гордыня нечеловеческая. Гордыни в Игнашке больше, чем серебра в моей горе. Издали чувствую в воре страшное. Если сейчас подойдет невидимо, я все равно почувствую. А если почувствую, ждать не стану, сразу выхвачу нож.
Кивнул полонянику:
– Вверх поднимись. Глянь, не вернулась ли буса? Если что увидишь, сразу ко мне.
Апонец понимающе поклонился.
– Не изменит? – спросил Иван.
– Никогда!
А Тюнька спросил испуганно:
– Коль брат Игнатий действительно обманул, как жить будем?
– Построим новую бусу, – ответил маиор. – Правда, не сразу. Теперь уже зима на носу. А зима – зло большое. После шведов, может, главное.
– Зимовать придется? – совсем испугался Тюнька. – Как?
– А как я зимовал, – обьяснил маиор. – Терпеливо, и не забывая официи. В государственных делах спешка ни к чему.
На восточную сторону острова вышли к обеду следующего дня.
