Спрашивается, зачем такой край человеку?
Слушать шум волн, смотреть на белые снега, густо покрывшие горелую сопку? Следить за течением реки? Читать молитвы, среди ягод и грибов упав на колени? Нет, покачал головой Похабин, с нас хватит. Оторвем барина от ведьмы Кенилля, сведем в Якуцк. Оно понятно, вернувшись, барин будет сердиться, будет вскрикивать – куда, мол, сшел друг сердешный Айга? Куда, мол, свел белоголовку Кенниля?
А кто знает?
Известно, дикующим все равно куда идти, у них на всех сторонах родимцы да балаганы. Барин пошумит, пошумит, а потом согласится, не дурак – пора домой, пора в Россию. Поймет, что без ведьмы Кенилля нет на Камчатке никаких особенных дел.
– Аан гич!… – диковинным голосом крикнула какая-то птица на реке. И Похабин от того крика очнулся, изумленно моргая, обернулся к баньке.
Из облака пара, как из взрыва, вывалился на ровдугу нагой и дымящийся маиор. Нижняя губа неукротимого маиора была неистово оттопырена, он хватал ртом воздух, серьга в оттопыренном ухе тряслась. Пластом упал на ровдугу, на губах запеклась пена, руки жирные, скользкие – он ими только что жир пластал. С отвращением оттер о траву руки. «Это как же так, Похабин? – пожаловался. – Это как ответить на эскапады? Айга во всю дикует. Ест и ест, на него жар не действует, жир не действует. Он щерпы таз выхлебал, теперь жрет оленину. Подкоп ведет под фортецию чувств, и все щурится, всем доволен».
Спросил:
– Может, зарезать Айгу?
– Ты что! – перекрестился Похабин. – Нам так надо, чтоб Айга не умер, а сам мирно сшел с реки… – Махнул рукой: – Угощай Айгу жиром. И пару поддавай больше. Совсем, маиор, не жалей жаркого пару.
Маиор, прищурясь, снова нырнул в жгучее жерло баньки.
Копя силы, Похабин раскинулся на ровдуге. Знал: в баньке темно, в баньке камни раскалены, жар плотен. Айга на полу – весь распотелый, в пятнах пепельных да багровых, рот набит жирной пищей, а маленький, жилистый, неукротимый маиор, скалясь, тоже весь голый, на коленях потчует гостя. В левой руке маиора ремень китового жира, накроил целый тазик таких ремней, в правой – нож. Не на утренний завтрак, не на фриштык зазвал дикующего. «На! – кричит с сердцем маиор. – Вот тебе надо все съесть! От души угощаю!» И в рот Айге вложив, сколь можно, режет жир у самых губ гостя: «На, Айга! На!»
А иначе как? Иначе нужного не добьешься.
Свести дружбу с Айгой предложил маиору Похабин.
Маиор сперва удивился:
«Без Ивана? Зачем?»
«Да для барина, – ухмыльнулся Похабин, почесывая пальцем заросшую рыжей бородой щеку. – Пока ходит по реке, мы по местному сведем дружбу с Айгой. Сам знаешь, пока сидит здесь ведьма Кенилля, барин никуда не пойдет. А мы с Айгой сведем дружбу по-нымылански – с банькой, с жирной едой. Подарки дадим Айге. А за те подарки твердо потребуем – иди вниз, Айга! Иди к морю, друг сердешный! Сам говорил, что у моря сидят родимцы. И шишиг своих сведи к родимцам. Заодно узнаешь для нас, какого человека выметнуло морем на берег. Так и уйдет Айга со своими простыгами. А без ведьмы затоскует барин. Поймет, что не нужен больше никому».
Похабин вздохнул.
Ох, пора и ему нырять в баньку, гудящую от жара.
Вот вроде и отдышался, а все равно перед глазами марево.
Айга просто объяснял – это от тесноты духов. Айга так объяснял: у них, у нымылан, так много духов, что в солнечную погоду рябит в глазах. Когда плывут перед глазами темные пятна – это летают многие нымыланские духи. Они везде – и в болоте, и в лесу, и в воде. Они и на горе, и в озере, и в воздухе. Разве может быть пуст воздух? Разве может никого не быть в колоде гнилой? Разве можно смеяться над огнем? – в огне мириады духов, больше, чем звезд на небе. Везде духи! Не заручившись настоящей дружбой с Айгой, нечего и думать пробиться сквозь такие страшные сонмища – заворотят, собьют с пути, как лешие в русском лесу. Не заручившись дружбой с Айгой, нечего и думать просить его покинуть стойбище, увести шишиг, в крайнем случае, хотя бы белоголовку.
Похабин ухмыльнулся: Айга, наверное, думает, что мы по глупости хотим свести с ним дружбу. Наверное, уже прикидывает, какой такой подарок попросят глупые брыхтатын, русские. Думает, наверное, что попросят русские олешка. Или двух. А может, даже трех олешков попросят недалекие русские, чтобы каждому вышло по одному.
А мы нет, ухмыльнулся Похабин. Мы совсем другое попросим.
