Мы ведь тоже хотим к своим родимцам, Айга.
Моргнул изумленно, представив, как онемеет Айга, услышав, какой именно подарок потребуют от него. Небось подумает – совсем глупые! Айга, он ведь чего угодно ждет, только не такой просьбы. Будет радоваться, будет думать – вот свел дружбу с глупыми русскими, а они ничего не взяли, зато теперь он отдарок возьмет большой.
– Акхалалай!
Айга обильно потел, шумно отрыгивал, шумно похвалялся.
Вот олешки у него! Вот собачки! Вот переменные жены, дочери! Вот, шумно похвалялся, большие балаганы у него. Очень чистые. Плевал презрительно в сторону полночи: там чюхчи – враги, людишки плохие, не знают чистоты! Ронял кусок жира на влажный земляной пол, поднимал, смахивал ладонью приставший сор, ел жадно – выказывал уважение. У чюхоч, ругался, все бабы нечистые, лиц никогда не моют. Иногда мочой моют. Даже волосы заплетут, все равно волосы висят на них как космы. И платье на чюхчах всегда несвежее, залосклое. Шумно ругал чюхоч, наклоняя блестящие от пота плечи – у чюхоч всегда бедно. У них плохие дрова. Они очаг топят, а земля под очагом тает, дым стелется по мокрому полу. А у нымылан тепло, сухо, весь дым уходит в проушину полуземлянки. А для света нымыланы мох специальный жгут в жире. У нымылан так тепло, похвалялся Айга, что бабы в балаганах сидят нагие, пяткою только прикрыв срам. А узоры на теле нымылан, поводил Айга разрисованными плечами, как богатое платье.
Шумно похвалялся: нам, намыланам, лучше умереть, чем жить так плохо, как живут чюхчи! Махал рукой: дескать, хамшарен!… Дескать, коэнем-коша!… Дескать, илага-пылачиган!… Бог Кутха, бог дикующих, поначалу так и создал чюхоч – собаками. Зря они говорят про русских всякое. Были собаками, потом самовольно переродились, теперь сами едят собачек.
– Сьешь жиру, Айга! – щедро потчевал неукротимый маиор. – Ты правильно говоришь, Айга. Чюхчи большое зло. После шведа, может, главное. – Вскрикивал с сердцем: – Ешь, Айга!
– Акхалалай!
– Вот и хорошо, – истово радовался маиор. – Вот и славно. Я к тебе со всею отеческою аттенцией. Я, Айга, еще жирных ремней нарежу. И рыбу не жалей. Много ешь, Айга, сытно.
От сытости и жары глаза Айги обессмысливались.
– Вот правильно говоришь, чисто живешь, богато, – издали заходил неукротимый маиор. – Балаган на реке имеешь, олешков на берегу. Опять же, шишиги у тебя, простыг много.
Айга оживал, улавливая смысл слов, вспоминал про дочерей, начинал озабоченно пересчитывать дочерей на пальцах: «Еннен… – пересчитывал. -Нинег… Ниокын… Ниакен… Мылленге…» Всего, насчитал пять девок. Плюнул в сторону полночи: никогда нечистым чюхчам не достанутся его девки!
Это верно, истово подтверждал неукротимый маиор. Мы в том, Айга, тебе поможем. Мы тебя защитим. Отеческой аттенцией государя. У нас, Айга, огненный бой, ты видел. Выстрелишь, самый большой олешек на колени падает от испуга. На любой дистанции. А нымылане – друзья. Многие нами уже подведены под шерть, многие принесли присягу государю. А то раньше-то как? Все российские народы государю ясак платили, а нымылане нет… Живут на государевой земле, промышляют государева зверя, с государем одним воздухом дышут, а ясак не платят… Нельзя без принсипов жить, Айга!… Тоже подсчитывал на пальцах, сколько нымылан приведено к присяге. Потом показывал на пальцах – десять… двадцать… тридцать один!… А к этим, показывал еще три пальца, еще трое… Зимой подвели их под шерть. Значит, всего тридцать четыре государевых нымылана… Например, проезжий Кека с двумя родимцами случайно заехал к Айге зимой, даже не знал, что у Айги живут русские. Сперва сильно испугался, потом привык. Дал клятву государю, что он и его родимцы пойдут под шерть. Вот к доброму нымылану Кеке и ушел неделю назад Крестинин, посмотреть, как живут родимцы…
Когда впервые ступили на берег, даже не знали – Камчатка ли перед ними? Думали, может, снова какой остров или неведомая земля?
Очень боялись зимы.
Все, что сохранилось в байдаре – пищаль, да небольшой припас к ней… Ну. какие-то случайные вещи… Маиор, например, парик потерял. Долго скучал, щупал руками маленькую голую голову.
Пошли на байдаре вверх по реке.
Однажды сладко и тревожно запахло дымом.
Сперва подумали, не без опаски, что, наверное, где-то рядом жилье, потом поняли – горит лес. Тяжело поднимались по тихой реке Уйулен. По деревьям, срубленным топором, видели – бывают здесь люди. По тем же деревьям видели, что зимой выпадает здесь много снегу – некоторые деревья срублены на высоте человеческого роста.
Шли вверх по реке.
На высоком берегу под огромной страшной горой впервые попали в снежный заряд. Весь мир внезапно залило ледяным молоком. «Смотри! – в беспамятстве пал на колени Иван, тыча холодной рукой в белую замять, в странные тени: – Это Тюнька! Это монстр дьяк-фантаст!»
«Ну? – удивился неукротимый маиор. – Что делает?»
«В зернь играет».
«Да с кем?»
«Наверное, со смертью».
«Наверное… – подтвердил неукротимый маиор, вглядываясь в снежные заряды. – Но так думаю, то не смерть…»
