– Да зачем? Никаких ножей! Правду говорю, обознались. Садись, барин, садись, угощу, чего душа хочет. Вот слышу, Похабин зовет тебя барином, и я буду так звать. Не обидишься? Ко мне все ходят. Ты у меня всех увидишь. Сейчас, правда, пусто, так это потому, что многие служилые ушли в поход на отколовшихся одулов. Если теперь срочно понадобятся лошади, вам придется людей посылать по самым отдаленным юртам. – И добавил, засмеявшись, поглядывая то на Ивана, то на покряхтывающего, все еще держащегося за голову казака: – Выходит, что обознались… А рост один, и голос… И личиком вышел… Аж сердце заходится, брата родней… – Закончил уверенно, кивнув казаку: – Не он это… Зря за нож хватался, Стефаний.
– А то! – сказал казак. – Теперь сам вижу.
– Ладно, – сел, наконец, Иван. – Подать всем винца. И поесть тоже. – И быстро спросил: – Почему обознались?
– Больно ты похож на одного человека… – покачал головой кабатчик – Мы совсем собрались повесить его, да он скрылся. Такой человек, что, как змея, укусит и сразу удачно скроется. Его половина Якуцка ищет. Пять раз кричали на него слово и дело государево, а он пять раз вывертывался, как змея. – Кабатчик огорченно развел руками: – А ты похож на него… Ну, сильно похож! Как две полукопейки.
– Эй! – грозно напомнил Иван.
– Да к слову я, к слову, – замахал руками кабатчик. – Уж больно похож. – И обнадежил: -Это ничего, что Стефаний схватился за нож. Вот кто другой, так за пищаль схватится. Пулю не остановишь.
– Что, правда, так похож?
– Вылитый.
– На кого же? Кто он?
– Совсем плохой человек.
– Я чувствую. Но имя-то есть у него?
– Есть. Почему не быть? Все-таки мать рожала. Зато отец был чистый убивец, убил собственную жену. И дед у него был убивцем, и сам он убивец. Лучше б такому человеку не рождаться на свет, все равно кончит плохо. Может, в петле, может, на дыбе. Не знаю. Но не жилец он, так скажу.
– Многие уже так говорили, а он многих пережил, – хрипло возразил казак за столом, все еще потирая руками разбитую голову.
– Имя забыл сказать.
– Иван.
– А по отцу?
– Да всем известно, из Козыревских.
– Из Козыревских?… – Крестинин быстро переглянулся с Похабиным, покачал головой и кивнул обиженному казаку: – Ты, божий человек, зря на меня кидался, впредь поумерь прыть. Сразу скажу, что, может, уже нет в живых того Козыревского, что когда-то был есаулом у воров, бунтовавших на Камчатке. Может, это его некоторое время назад по суду замучили в Санкт-Петербурхе. Точно не могу сказать, но думаю, что, может, его.
Казак недоверчиво поджал губы:
– Сколько раз уже говорили такое, а Козырь жив. То говорят, утонул в море за перелевами, то застрелен на юге Камчатки, а то, как Данило Анцыферов, сожжен в балагане собственными людьми. А он возьмет да объявится. – Казак поднял глаза на Ивана: – Но вообще-то, про Санкт-Петербурх ты прав… Говорили, что собирался Козырь в Россию. Говорили, что грозился донести челобитную до Сената. У него один прикащик, по имени Петриловский, племяш Ярофейки Хабарова, вымучил богатые пожитки, жалко, что не повесил. Козырь от того сердит, как волк. Но чтоб до смерти его замучили… – Казак недоверчиво покачал разбитой головой: – Пока сам не увижу на колу голову Козыря, никому не поверю.
– Чего ж это он? Неужто только ради пожитков рвался в Санкт-Питербурх? – Иван с нетерпением оглядел выставленную на стол посуду.
Пустобородый кабатчик засмеялся:
– Почему ж только ради? Хотел всем доказать, что далеко ходил, что был якобы за проливами.
– А что, не ходил?
– Ну, говорят, ходил, – неохотно признал кабатчик. – А другие оспаривают. А он сам уши всем прозвенел, как гнус, знает будто наикратчайший путь в Апонию. А я так думаю, что он врет. Вообще Козырь к вранью сильно способен. Это и Гришка подтвердит. Он один раз уже подтвердил – на пытке.
– Какой Гришка?
– Да Переломов! Из старых бунтовщиков. Из тех, что в одиннадцатом году зарезали камчатских прикащиков, а потом бегали на острова с Козырем да Анцыферовым. Хотели, значит, замолить вину. Писали в челобитной, что прошли сразу на многие новые острова, а Гришка Переломов признался на пытке, что высаживались воры только на ближний остров, который лежит сразу за Лопаткой. А чтобы многие острова… Или чтобы до Апонии… Врет Козырь!
– Ну?
Душа Крестинина ликовала.
Во-первых, горло, наконец, горячо обожгло крепким винцом. С отвычки пошла по всему телу волна дивного жара. Во-вторых, как и думал втайне, получалось, что не ходил тот проклятый Козырь в Апонию! Туда, в Апонию первым теперь явится он, Крестинин! Раз дошел до Якуцка, значит, и до Камчатки дойду. А там и до Апонии!
– Как? – спросил вслух с нарочитой обидой. – Неужто ходил Козырь только на один остров? У Козыря, я слышал, были разные умственные чертежики. Он мог далеко уйти.
