Бутылка была пуста, сало съедено до последней шкурки. Самогон возымел обратное действие, на Стецка снизошла слезливая чувствительность: удачное возвращение пограничника из куреня бандеровцев сохраняло жизнь ему. Стецку, его семье. Нет, Яном Гусом ему не стать! Христом тоже. Пусть других приколачивают к крестам на Голгофе коваными гвоздями, других сжигают на кострах. Пусть сам верховный старикашка превращается в нельму и плывет к истокам северных рек, чтобы выметать икру и умереть. У него вызревают "мальки", они есть, они нуждаются в его возвращении, так по крайней мере казалось Стецку, размягченному спиртным.
"Может, еще раз пасть на колени? - бродило у него в уме. - Только этот загадочный человек, представитель советского плебса, не чувствует отравляющей прелести коленопреклонений. Поживет - поймет!" Стецко расслабленно поднялся с койки, блаженно улыбнулся, руки по швам, спина полусогнута.
- Тильки щоб не раскрыв вас Очерет, - бормотал он на прощание, знищит семью. Тильки щоб не раскрыв обмана.
- Що вы с ним так довго размовляли, товарищ лейтенант? - удивленно спросил Сушняк, когда Кутай вышел в коридор. - От подъема до обеда. Такого типа - в трибунал да к стенке...
- К стенке? Ну и какая польза? Идем-ка к Муравьеву.
Майор Муравьев наслаждался чаем. На столе стоял термос.
- Садитесь, Георгий Павлович, - сказал он, увидев Кутая. - Что-то долгонько исповедовали Пискуна.
- Надо, товарищ майор. Один просчет - и поминай как звали...
Муравьев пожевал губами.
- Страховку дадим надежную. В беде не оставим.
- Не наделать бы хуже.
- Что вы имеете в виду?
- Подтянем народ, вспугнем Очерета или насторожим.
- Постараемся тонко сыграть. - Муравьев предложил чаю. Кутай отказался. - Расскажите, какой удой?
Лейтенант изложил суть беседы.
- Стецко беспокоился не о вашей шкуре, - заметил Муравьев. - Хочет сохранить и себя для потомства и потомство для себя. Вначале врал, теперь, вероятно, говорит на девяносто процентов правду. Да и нет смысла ему дурака валять. В напарники старшину Сушняка возьмете?
- Да, товарищ майор.
- Твердо остановились на нем?
- Проверенный.
- Как у него с реакцией?
- Реагирует быстро, собран, бесстрашен, к тому же украинец, товарищ майор. Я уже говорил товарищу подполковнику, что Денисов тоже соответствовал бы, но приметен: его портрет какой-то корреспондент тиснул в газете. Да и язык знает плохо - волгожанин.
- Волжанин, - поправил Муравьев и вернулся к мысли, беспокоившей его в последнее время. - Если бы нам обратать Очерета... - Он улыбнулся. Надо рубить верхушку. А то главари сами прячутся, а на убой посылают рядовых. Схватим атамана, люди облегченно вздохнут к нас похвалят. Георгий Павлович, вам уже говорили о Басецком?
- Да, тревога подняла и меня.
- Секретарь райкома в Буках. Звонил оттуда.
И Муравьев изложил свою неизменную позицию: наряду с административным воздействием бросать в бой слово. Дзержинский беспощадно карал неисправимых врагов, а скольких заблудившихся он вернул на верную дорогу именно словом! Не случайно с его именем связана ликвидация детской беспризорности - самое гуманное из всех дел на земле. Забирая с улиц, вытаскивая из-под асфальтовых котлов, снимая с вагонных буферов оборванную, озлобленную детвору, он очищал термостаты, выращивающие преступников.
Кутай понимал всемогущую силу слова. Не рассказы ли приехавшего на побывку двоюродного брата-пограничника увлекли и его? Сирота, приемыш в многодетной семье дяди Макара, после рассказов пограничника писал наркому внутренних дел: "Пошлите меня на границу". И следом: "Москва, Кремль, Ворошилову" - то же. Из седьмого класса писал, скрывая свой возраст.
И вскоре телеграмма: "Прибыть в горотдел НКВД Синельниково". "Шо ж ты наробыв, Юрко? - строго допрашивал мальчишку дядя Макар. - Казав тоби - не лазь по огородам".
Тетка провожала, кричала в голос, сунула в торбу сала, пять яиц-крашенок, две цибулины: "О, Юрко, пожалел бы нас. Мы ще з жнывамы не впоралысь"*.
_______________
* Управились (укр.).
И Юрко, перебросив торбину через плечо, отправился по железной дороге в Синельниково.
В штанах из "чертовой кожи", в ситцевой рубахе, подхваченной узеньким пояском с махрами, в кепчонке с пуговкой на макушке, в расхожей жакетке вот он, Юрко Кутай, в начале своего жизненного пути.
Что-то говорит Муравьев, развивая мысль о пагубности национализма...
Приятно отдыхать в глубоком кресле и предаваться воспоминаниям. Подлокотники почти под мышками, мягко и дремотно...
"Сколько отсюда до НКВД?" - спросил он на станции Синельниково дежурного транспортной милиции.
Милиционер по привычке прощупал глазами мальчонку, не нашел в ном ничего подозрительного и нехотя махнул рукой за решетчатый станционный заборчик.
"Примерно километра два, если пеши, а на транспорте ближе покажется".
Пришел к горотделу НКВД. Сел в скверике, что напротив здания, подкрепился салом и луком, приободрился.
У входа предъявил телеграмму, пропустили, пригласили на второй этаж. Посидел возле обитой клеенкой двери.
