Так мы прожили почти полгода. Внезапно объявили, что всех немцев немедленно депортируют с территории Восточной Пруссии в Германию. Куда? Выбор был небольшой. Либо в восточный сектор Германии, где будет социалистический лагерь, либо в западную Германию, к любым родственникам. Тогда мне было пятнадцать лет, среднему брату двенадцать, младшему десять. Русских военных не интересовала дальнейшая судьба кенигсбергцев. Они получили приказ от Сталина переселить людей. На правах победителей, земли Восточной Пруссии поделили между собой Россия и Польша. Приказ необходимо выполнять.
— Да-а-а-а, мамуля, в те времена военные приказы выполнять умели…
— Из дома разрешили брать только личные вещи, документы и кое-что из скраба — то, что можно увезти на тележке или унести в руках. На сборы дали двадцать четыре часа. Родители всю ночь упаковывали личные вещи, папины старинные книги. Что-то перекладывали, что-то вытаскивали, потом снова пытались упаковать обратно. Обстановка была очень нервозная. Вдобавок ко всему, я почувствовала недомогание. У меня начался жар. Мама совсем встревожилась:
— Майн Гот, ты заболела в дорогу! Лекарств нет, что же будет?
Ей пришлось мочить полотенце в холодной воде и класть мне на лоб. Это, конечно, помогало мало.
Утром ворвались солдаты-конвоиры, и выгнали нас на улицу. Находясь в бреду, я упала во дворе под деревом. Идти дальне не было сил. Смутно, как в замедленных кадрах, помню, что родители пытались поднять меня, объясняли русским, что их дочь больна, но они ничего не понимали — решили, что я умираю, а родителей вместе с братьями подогнали прикладами к крытой машине и затолкали в кузов. Машина быстро уехала в неизвестном направлении.
Тут я не выдержала и заплакала сама… Папа принес из кухни второй стакан с водой, подал мне и зашипел:
— Алдона, Пожалела бы дочь, ей волноваться нельзя.
— Нет, папа, пусть рассказывает все до конца, — промокаю глаза, тоже глотаю водички и заставляю себя успокоиться.
Мама собралась с силами и опять заговорила:
Сколько времени я провалялась на улице — не знаю. Помню, что кое как собралась с силами и буквально приползла в подвал. Там меня и обнаружила женщина — литовка по имени Лайма, которой дали ордер на проживание в нашем доме.
Она знала немецкий язык и поняла, что произошло. Добрая Лайма выходила меня.
Мне повезло. У неё осталась метрика о рождении погибшей дочери. Она не заявляла о смерти своей девочки. Возраст покойной совпадал с моим, и Лайма представила меня новым властям, как свою дочь, после чего прописала в доме. Так я стала Алдоной Локис.
— А как ты выучила русский язык?
— Тоже благодаря Лайме. Я осваивала азы около года. А еще через год уже вполне сносно читала и общалась на новом языке. Параллельно учила и литовский.
— Так вот откуда у меня способность к языкам! Передалась по наследству от тебя! — улыбнулась я.
— Наверное, доченька, может быть… — мама провела рукой по моим волосам, — позже мне даже удалось устроиться на работу и поступить в строительный техникум. Потом я познакомилась с твоим отцом. Жизнь потихоньку налаживалась. Единственное, что меня угнетало — полная неизвестность о судьбе семьи. Все остальное ты знаешь…
После долгого рассказа мама заплакала. В комнате воцарилась тишина.
— Не плачь, все хорошо. Ты жива, здорова и братья нашлись… Кстати, мне очень интересно посмотреть на своих дядюшек.
Тут папа опять зарычал:
— Я всю жизнь был партийным человеком, военным, а женился на немке! Что люди скажут? В голове не укладывается, как дальше жить!
— Папа, успокойся. Партия твоя давно никому не нужна. Это уже история. Теперь все только и норовят поехать за границу, находят своих родственников и живут счастливо. Поедешь в Германию. Что в этом плохого? Радуйся, что так все получилось.
Отец обиженно замолкает.
— Мамуля, когда мы сможем встретиться с твоими братьями?
— Скоро. Но прежде всего, я должна выслать им приглашение.
