Это длится целую вечность, пока утренняя звезда не появляется на горизонте и петухи не поют сладким голосом. Тогда всё разлетается в разные стороны, исчезает и возвращает ведьм обратно в тот мир, из которого они уходили на долгую ночь. По пути домой они разбрасывают свои яды и мази на поля, скот и людей, сея вокруг порчу и пагубу. Гермиона чувствует, как сильно охрип её голос и какой медовый вкус был у этой хрипоты от криков упоения и восторга, до сих пор отдающихся дрожью в теле. Каждый шаг по земле отдается той негой, что она чувствовала совсем недавно.
Проникни в меня, стань частью меня, прими меня, будь мной.
Она запрокидывает голову к небу, греясь в утреннем солнце, его лучи играются у нее на коже, и лишь мгновение спустя их прикосновение сменяется касанием пальцев, знакомых, чуть шершавых, но таких любимых. Гермиона тут же перехватывает ладонь Драко на своей щеке, ей даже не нужно смотреть на него.
Поймать ведьму после шабаша почти что загнать её в ловушку.
— Ты похожа на ластящуюся кошку, — говорит он, когда Грейнджер льнет к нему и его теплому прикосновению, дождь давно прошел, оставив после себя лишь туман, который их окутывал в свое легкое одеяло.
Гермиона смотрит на Малфоя и тянется к нему вперед, утыкается носом в соблазнительный изгиб шеи, но знает, что дело совсем не в шабаше, только в том, какие истинные чувства он обнажил. Драко стирает большим пальцем каплю крови с её ключиц, не прикрытых одеждой, наклоняется, чтобы коснуться того же места губами. Грейнджер тянется к нему за этим. Они далеки от Салема, они далеки от приличий, навеянных этим проклятым городом.
— Будь моей, — просит он хриплым шепотом. — Сегодня. Стань моей на одну ночь.
— Я твоя уже давно, — Гермиона чертит свой рисунок пальцем поперек его торса, вскидывая дерзкий взгляд. — Навсегда.
Одна лишь ночь с ним словно насмешка над дьяволом, ворвавшимся с колом к ней в самую душу, чтобы раздробить поднявшуюся любовь к Драко. Преступление, на которое Гермиона готова пойти, а потому она аккуратно давит на его плечи и усаживает на самый берег реки. Их не найдут, их не увидят.
Малфой цепляется острыми клыками за её шею и тянет на себя, пока не получает этот мучительный стон, и тянет Гермиону за бедра на себя. Она врезается в него в ту же секунду и наконец целует до капель крови на его губах, ей нужен он весь, до последнего вздоха, поэтому она не медлит. Магия помогает ей избавить его от ненужной одежды, пуговицы шелестят в травинках, играясь с росой.
Его кожа холодная, похожая на белоснежный камень, оттого пальцы стремятся согреть каждый сантиметр груди, Гермиона замечает тонкие полоски затянувшихся шрамов, играет на них свою композицию музыки, сливающуюся с его стоном в тишине леса.
Малфой поднимает юбку и тут же его руки остаются на её обнаженных бедрах, а затем и дальше, пока не обхватывают талию, окончательно задирая ткань слишком высоко. Они похожи на двух изголодавшихся животных, цепляющихся друг за друга всеми средствами. Гермиона снова погружается в поцелуи, тут же выгибаясь от первого касания теплых, в отличие от всего тела Драко, кончиков пальцев к внутренней стороне её бедер.
Она просит еще, просит, сдвигая его пальцы своей же рукой к её же центру, и насаживается на них в ту же секунду, как Малфой чуть сгибает их рядом с ней. Он не возражает ей, только целует так глубоко, что его язык ласкает её небо, забирает каждый стон, сорвавшийся с губ.
Ей хорошо, но недостаточно. Кажется, Драко ей всегда будет недостаточно. Поэтому Гермиона наклоняется к нему и у самого уха шепчет те же слова, что слышала раньше.
— Проникни в меня, стань частью меня, прими меня…
Для него это подобно приказу, которому он не смеет не подчиниться, поэтому он резко тянет Грейнджер к себе и впивается пальцами в нее столь сильно, что останутся синяки, её пальцы ловко расправляются с тонкими завязками брюк, но путаются, едва она пытается их стянуть. Драко, придерживая девушку за талию, стягивает с себя одежду, что отделяет их друг от друга, едва приподнимает над землей и одним движением входит в Гермиону.
Она стонет слишком громко, ему приходиться зажать её губы пальцами, чтобы никто не узнал, как скоро она распадается в его руках, даже если хочется кричать об этом на весь мир. Малфой приникает к её шее, чувствует пульсирующую венку на ней, но кровь её другая, не пьянящая своей сладостью, а наоборот — грозящая смертью.
Он не может удержаться, когда она снова шепчет:
— Укуси, — Драко впивается клыками прямо там же, зная, что может умереть от одного горького вкуса на языке. Она взрывается над ним в ту же секунду, сжимает плечи и стонет. Так, что все его существование наконец обретает смысл и тут же его теряет.
Он двигается в ней ещё раз, и еще, пока все не меркнет перед глазами от удовольствия, и только когда она всхлипывает второй раз, прежде чем достигнуть пика, удерживает Гермиону на месте, достигая своего.
*
— ВЕДЬМА!