Лаванда сжимает руки в кулаки, но уходит, оставляя Гермиону одну. Грейнджер вглядывается в зеркало достаточно долго, чтобы потерять образ самой себя в нем, в этих уродливых осколках. Она одной лишь магией с помощью волшебной палочки соединяет все его части воедино и подходит к кровати.
Ей требуется не больше нескольких секунд, чтобы оказаться на кровати и упасть в мягкие одеяла. Её глаза закатываются, становясь полностью белыми, а сам разум Гермионы пропадает где-то в пространстве, выискивая нужный ей дом. Тот, откуда доносятся крики, — нужный ей.
Она видит, как в комнате у бедняжки Китти появляется Меридия в своей черной одежде и подходит к страдающей от очередных мук божьего промысла.
Китти начинает визжать, едва рука Гринграсс оказывается у нее на животе.
— Нет, НЕТ, она навредит ребенку.
Гермиона особенно ярко видит, как образ женщины становится похож на старую полумертвую бабку в крови с длинными когтями, цепляющимися за тело девушки, свисающими с лица седыми паклями волос.
— Она навредит ребенку! — Китти пытается вскочить с кровати, несмотря на все усилия подруг удержать на месте, Меридия в шоке хлопает глазами, не понимая, что происходит.
И едва Китти оказывается на полу, в максимально далеком углу по её ногам течет вода в перемешку с черной кровью. И тут же на полу появляется что-то смутно напоминающее маленького свернувшегося ребенка с черной, как сажа, кожей. Глаза Китти распахивается в искреннем ужасе.
Гермиона ещё парочку минут наблюдает за поднявшимся криком, а после рассеивается в воздухе, словно её там никогда и не было. Как раз вовремя, потому что к ней стучится Лаванда с Малфоем под руку, и все мысли из головы вдруг внезапно улетучиваются, становясь тенью.
Она нуждается в том, чтобы увидеть его, но теперь совсем не знает, что сказать. Малфой выглядит уставшим, будто не спал всю ночь, заходя в комнату и закрывая за собой двери.
— Мне опасно появляться в этом доме, и ты сама знаешь почему, — он груб и холоден, что совершенно противоречит её образу Драко с усмешкой, хоть и с разбитым сердцем. Когда он поднимает голову, чтобы спросить. — Меридия и ребёнок. Твоих рук дело? — она понимает причину.
Гермиона не планирует признаваться в своих преступлениях даже ему, вампиру, которому не нужно залезать в голову. Одни лишь её глаза говорят ему достаточно.
— Зачем?
Он в отчаянии, таком глубоком, что Грейнджер чувствует это кончиками своих пальцев. Он как-то сказал ей, что в вампирах не живет магия, но это не так, они сотканы из тьмы, которая сильнее любого волшебства, и каждое изменение настроения она может уловить, находясь в такой близости.
— Она была удачной целью.
— Это месть?
Гермиона усмехается и разворачивается к окну.
— Ты пришел сюда, чтобы обвинять меня?
— Я пришел, потому что твоя служанка сказала, что я тебе нужен, — он фыркает с гневом, поднимающимся в нем. — Видимо не настолько сильно.
Драко разворачивается, чтобы уйти, но сдается уже Гермиона, слыша его шаги по деревянному полу.
— Нужен. Ты единственный, с кем мне не нужно притворяться или лгать, делать вид, что я жестока в своих намерениях. Я не… не жестокий человек.
— Жестокий, — тут же спорит Малфой, но не уходит, он садится на кресло у камина и закидывает ногу на ногу. — Жестокость бывает вынужденной, а бывает желанной. Какая из них твоя?
Гермиона отвечает, не думая:
— Вынужденная.
— Ни одна из них никогда не сделает тебя героем в глазах людей. Ты — другая. С самого начала ты — угроза. Но ты не прячешься под покровом ночи, стараясь жить, как все, ты совершаешь убийства и дергаешь руки людей за ниточки, чтобы убивать, — Драко замолкает на секунду и почти сразу продолжает: — Что сделало тебя такой, Гермиона?
От звука собственного имени она разворачивается и понимает, что в глазах стоят слезы. Он видит их, но ничего не говорит, не знает, что воспоминания о сне, таком близком к реальности, наполняют всю её голову чересчур стремительно.
Пламя потрескивает в камине, пока она набирается смелости, и Малфой не торопит, принимая каждый её вздох и каждую попытку вымолвить хоть слово. Он стремится понять её, услышать правду, о которой никогда не спрашивал, и Гермиона дает её ему.
— Всё дело в Пэнси, — понимание на мгновение застилает его взгляд тонкой пеленой, заставляет смягчится. — Они убили её. Сожгли, подвергнув пыткам не один раз. Я продала Дьяволу свою душу за то, чтобы она не мучилась до последнего на том костре. Поэтому меня не было в тот день.
— Она была не просто служанкой?
— Она была моей сестрой. Не по крови, но все же сестрой. Самым близким человеком. И Перси сделал все, чтобы от нее ничего не осталось.
Малфой понимающе кивает, протягивает ей свою раскрытую ладонь, и Гермиона шагает к нему навстречу. Их руки соприкасаются, пальцы переплетаются и в этом есть что-то более интимное, чем все, что было между ними до этого. Он держит её ладонь в своей достаточно аккуратно, с особой нежностью… в этом прикосновении так много невысказанных вслух слов.