В голосе была боль, словно Дима снова стоял у края. И я поняла вдруг, что он ничего не знает. Что стоило ему появиться, как все опять стали врать, тасовать события и делать вид, что не было ничего. И я – последняя из всех, кому он мог бы поверить. Потому что его предавали только любимые.
Меня же он любил сильнее всех остальных. И потому – меньше всех мне верил.
– Толстый вытащил Олега из жопы, в которую он по собственной тупости вляпался на войне, – сказал Дима так, словно у него на части сердце рвалось. – Толстый же его познакомил с Колкиным. И он убил его, как свинью, зарезал! Ты там тоже была, а? Скажи, была? Он никогда бы не нашел мои скальпели!
– Дима…
Он оттолкнул меня от себя.
Олег тут же вскинулся, выхватив откуда-то нож и сжал в пальцах, словно хотел метнуть его Диме в горло. Кан тут же вновь вскинул пистолет.
– Не рыпайся, – рявкнул он. – Если бы ты закончил школу, кусок психопата, то знал бы, что пуля летит быстрее, чем нож.
– Ты просто не видел, как я бросаю, – огрызнулся Олег, – ботан.
Он встал перед ним и раскинул руки. Рукоять ножа крутилась в правой так быстро, словно кончик лезвия упирался в невидимую нам точку. Быстро-быстро. Словно «волчок». Дима удобнее перехватил пистолет, держа его на линии глаз.
Я слышала, как выдохнула Соня, закрывая обеими ладонями рот. Слышала, как Макс пророкотал что-то, но не разобрала что именно.
Воздух между Димой и Олегом сгустился. Они оба шли к этому всю жизнь. С того дня, как развернув одеяльце, Дима увидел в чертах своего сынишки черты другого мужчины, но не нашел своих.
– Я любил тебя, как родного! – сказал Дима, держа палец на спусковом крючке. – И я все сделал, чтоб уберечь тебя от такой судьбы.
Нож словно по волшебству изменил положение и теперь Олег держал его за лезвие двумя пальцами.
– Помнишь «Горца», пап? В финале останется только один из нас.
– Я не твой папа! – сквозь зубы напомнил Дима.
Олег вдруг дрогнул и уронил нож.
Тот с грохотом упал на пол, кувыркнулся по нему, как спецназовец и затих, отражая свет люстры.
– Если так, стреляй.
Нервное напряжение последних суток вырвалось громким воплем. Соня мертвой хваткой вцепилась мне в руку, чтоб не позволить встать; она сама плакала.
– Вы знали, что недоверие – это степень, в которой он проявляет свою любовь?
Олег рассмеялся и распахнул руки.
– Давай, стреляй, папа! Я тоже тебя люблю!
Рука, державшая пистолет, упала вдоль тела. Оружие выскользнуло, Дима яростно стиснул зубы, зажмурив на миг глаза.
– Да что ты за уебан такой, а? – пробормотал он сдавленным голосом.
Затем схватил пасынка за футболку и рывком притянув к себе. Олег содрогнулся, пряча от нас лицо.
– Пойдемте, – Кроткий наклонился, подхватил пистолет и кивком велел нам с Сонечкой разобрать детей.
Глава 6.
Олег сидел на кухне и без всякого выражения на лице, жадно ел суп.
Если он и волновался, когда Кан всех нас чуть не перестрелял, то уже сумел с собой справиться. Нашу квартиру пока что чистили, и мы решили заночевать здесь. Полный треш и хаос, как в коммуналке.
Макс, Соня, Дима, Олег, дети. И я…
Почему, я всегда единственная, кто умеет готовить?!
Макс мылся с дороги. Соня что-то чирикала. Наверное, спинку помогала тереть…
Дети спали.
Мы трое были на кухне.
Олег ел шумно, жадно, как большинство изголодавшихся молодых парней, которые в любой жизненной ситуации умеют сохранять аппетит. Вот только лицо у него ничего на свете не выражало.
– Контузия, – объяснил мне Макс. – У него плохо со зрительным распознаванием эмоций.
И кратко поведал, что Олег был в плену. Глядя на него, я задыхалась от бессильной злобы и нежности.
Напротив, наклонившись над собственной тарелкой, сидел Дима и медленно, напряженно жевал. Словно надеялся золотой слиток зубами нащупать. Я стояла у плиты и переворачивала котлеты, вполуха прислушиваясь к беседе.
– …то есть, ты просто попросил Колкина и он тебе всей душой распахнулся навстречу, – уточнил Кан.
Олег поднял глаза. По эмоциональности парень мог соревноваться с золотой рыбкой.
– Мы были уверены, что ты мертв… Колкин поначалу подозревал, что за этим стоит мужик, но не ожидал, что это Бикин и прочее. Я попросил его дать мне шанс разобраться. Он мне позволил. Александр Геннадьевич очень хорошо относится к тебе и твоей семье, и… очень хорошо к некоторым друзьям моего Андрея.
– Чего? – возмутилась я. – Он не гомик. Он ко мне самой клинья бил!
– У тебя тогда груди не было, – ласково объяснил Олег.
В свои двадцать лет он был старее, чем Дима в сорок один. Он не любил, – по словам Андрюши, – говорить о том, через что прошел на войне. Но я уже сама догадалась по поседевшим вискам. И было больно, до тошноты, до боли в сердце, до вывернутых кишок. Я думала о собственных сыновьях. О том, что им еще, быть может, предстоит. О том, от чего ни я, ни Дима не сумеем их защитить.
– Окей, ну а ты чего во все это дерьмо полез? – отвлек его Дима. – Тебе заняться нечем? В войнушку не наигрался? Почему ты сразу же не пришел ко мне?!
– Чтоб ты меня пристрелил?
– Я бы никогда этого не сделал. Я бы выслушал.
