Но хотя такие теплые, любящие отношения между мужчинами воспринимались в Средние века намного лучше, чем аналогично выраженные чувства сегодня, они все же иногда вызывали вопросы. Люди прекрасно знали о том, что существует особая социальная система, в рамках которой молодые люди, избранные за их воинскую доблесть (что подразумевает сильное, атлетичное тело) и привлекательность, воспитывались и получали привилегии при дворе. В рыцарском романе начала XII века «Амис и Амилун» двое мужчин:
…они поклялись в верности друг другу… Они вместе прибыли ко двору короля Карла, который счел их скромными, умными и необычайно прекрасными молодыми людьми … Ами стал королевским тезаурарием, а Амиль – его сенешалем.[236]
Эта история напомнила бы образованным читателям о Юпитере и его виночерпии Ганимеде: именно от его имени произошло слово «катамит» (пассивный партнер в сексе между мужчинами). Этот сюжет был широко известен в Средние века и часто изображался в искусстве – например, на капителях колонн церкви XII века во французском Везле. На этой скульптуре изображено, как Юпитер похищает мальчика: возможно, это отсылка к тому, какая судьба может ждать молодых облатов в монастырях. Но Ганимед мог напоминать об осторожности не только монахам, принявшим обет безбрачия, но и мирянам. Архиепископ Турский, Хильдеберт Лаварденский, в XII веке напоминал им:
Мальчики совсем не безопасны; не следует посвящать себя кому-либо из них. Во многих домах, как говорят, можно найти Юпитеров. Но не стоит надеяться на вечную жизнь в раю, свершив Ганимедов грех: никто не восходит к звездам такими деяниями. Лучший закон посвящает райские чертоги одним лишь Юнонам: женам-мужчинам достается преисподняя.[237]
Любовь между королями и их рыцарями – Артуром и Ланселотом, Марком и Тристаном или у Марии Французской – любовь безымянного короля, который радуется возвращению человеческого обличья Бисклаврета и «обнимает и целует его больше ста раз»[238], когда тот возвращается ко двору, – не описывается как сексуальная, но тем не менее она глубока и эмоциональна, и мы можем вполне обоснованно назвать ее чувственной. Глубокая связь между повелителями и их вассалами восходит еще к германской литературе, например «Беовульфу»; там такие отношения не кажутся столь эротическими, но в описаниях любви между мужчинами и женщинами мы также не находим эротику, что снова напоминает нам о том, как опасно предполагать, что во всех обществах глубина чувств и яркость их текстуального описания одинаковы.
Воины могли выстраивать особую эмоциональную связь друг с другом, но они не должны были игнорировать женщин. У Марии Французской Гвиневра жалуется мужчине, который отвергает ее знаки внимания (поскольку влюблен в другую женщину): «Люди часто говорили, что женщины тебе не по сердцу. Тебе больше по душе юноши, и с ними ты находишь удовольствие»[239]. Такое поведение было недопустимо, если оно отдаляло мужчин от женщин и, следовательно, продолжения рода. Ордерик Виталий, писавший не позднее 1140 года, критиковал содомию при дворе английского короля Вильгельма II Рыжего:
«В то время женоподобные задавали моду по всему миру: грязные катамиты, обрекшие себя на вечные муки, без удержу закатывали свои пирушки и бесстыдно предавались греху содомии». Женоподобность не означала, что такие мужчины не вступали в половые отношения с женщинами: «Наша распутная молодежь погрязла в женоподобии, а придворные, раболепствуя, ищут расположения женщин с совершенной непристойностью»[240].
Тем не менее Вильгельм II Рыжий так и не женился, и его отказ от женщин поставил под угрозу наследование престола.
Один из наиболее известных примеров мужской любви, превознесенной в христианских и еврейских средневековых текстах, – это отношения между Давидом и Ионафаном, которые опять-таки понимались как утонченная, облагораживающая дружба, которая существовала параллельно брачным отношениям, не заменяя их или, по крайней мере, не исключая их возможности. Современные христиане и евреи часто указывают на сексуальную природу их отношений как на прецедент, закрепляющий права геев, однако библеисты оспаривают такую точку зрения. Ни в христианстве, ни в иудаизме в Средние века отношения между Давидом и Ионафаном не обсуждались в сексуальном ключе: это была чистая, беззаветная любовь[241]. Иерархия здесь тоже неоднозначна: Ионафан – сын царя и опытный воин, тогда как Давид – всего лишь мальчик с пращой, когда Ионафан дарует ему оружие и доспехи. Однако в латинской Вульгате, использовавшейся в Средние века, Давид после смерти Ионафана говорит о себе как о любовнике, а об Ионафане – как о возлюбленном, а затем деэротизирует эти слова, сравнивая свою любовь с любовью матери к ребенку.
