В этой ситуации историк сталкивается с дилеммой. С одной стороны, многие исследователи не спешат принимать объяснения, основанные на представлении о неизменности человеческой природы, что вполне оправданно: такая позиция приведет их к тому, что они будут вынуждены пренебречь глубочайшими различиями между культурами прошлого (или, если уж на то пошло, другими современными культурами) и нашей культурой. С другой стороны, если мы не считаем, что можем делать некоторые выводы о мыслях или чувствах человека по тому, что он написал, мы тем самым значительно ограничиваем наши возможности интерпретировать имеющиеся в нашем распоряжении документы. Нам следует попытаться отыскать золотую середину между двумя крайностями, первая из которых – представление о том, что в Средние века люди испытывали сексуальное желание точно так же и точно в тех же обстоятельствах, что и в наше время, а вторая – идея о том, что они настолько сильно от нас отличались, что мы не имеем никакой возможности их понять. Я считаю, что, когда мы видим перед собой текст, где один человек выражает глубокое желание находиться рядом с другим человеком и чувствовать его прикосновения, мы можем расценивать это желание как чувственное, даже если сам автор не счел бы его таковым. Это не значит, что все эти чувственные желания – как гетеросексуальные, так и гомосексуальные – претворялись в жизнь или что люди в Средние века хотели бы, чтобы они претворились в жизнь; но это значит, что история подобных желаний является неотъемлемой частью истории сексуальности.
В предыдущих главах мы рассмотрели особенности отношения к сексу и сексуальности в Средние века. Теперь перед нами встают более масштабные вопросы: насколько важно исследование сексуальности для понимания Средних веков и насколько исследование Средних веков важно для понимания сексуальности? Может показаться немного странным, что эти вопросы поднимаются в конце этой книги, а не в начале; впрочем, если эта тема не показалась вам важной, скорее всего, вы бы не дочитали до послесловия. Но именно сейчас, когда мы получили некоторое базовое представление о том, как люди Средневековья понимали сексуальность, мы можем сделать несколько более общих выводов.
В эпоху, не знавшую фотографий, видео и интернета, люди не могли наблюдать обнаженное человеческое тело так часто и в таких деталях, как мы. В отсутствие СМИ и рекламы попытка использовать сексуальное желание, чтобы стимулировать потребление, в Средние века была бы бессмысленной. Секс настолько глубоко проник в современную западную – да и мировую – культуру, что от него невозможно укрыться. Во многом быстрый рост новых коммуникационных технологий (главным образом видео и интернета) связан с тем, что они облегчают распространение порнографии; потребительский капитализм сексуализирует детей, рекламируя им одежду и музыку, которые первоначально были созданы для использования взрослыми, для соблазнения; во многих СМИ появляются прямые советы о сексуальной жизни; истории о сексуальном поведении публичных лиц или сексуальном унижении заключенных появляются на первых страницах газет.
Люди Средневековья не видели откровенные изображения в газетных киосках, на рекламных щитах или на экранах компьютеров, хотя временами они могли встречать такие образы на стенах церквей. В средневековом обществе секс занимал не такое положение среди человеческих нужд и забот, как сегодня, и этот факт может поставить под сомнения как вопрос о центральном положении сексуальности в средневековой культуре, так и вопрос о значении Средних веков в истории сексуальности. Сперва я обращусь к тому, какое место сексуальность занимает в понимании Средних веков, а затем – к тому, какое место Средние века занимают в понимании сексуальности.
