Кроме голода существовала еще одна сила, которая терзала тело средневекового человека, – смерть и разложение. Как утверждают некоторые исследователи, в Средневековье в борьбе между Эросом и Танатосом постоянно побеждал Танатос. В Средние века люди видели болезни и смерти каждый день, а если они на время забывали о вездесущности смерти, то христианам об этом напоминали тексты проповедей и изображения на церковных стенах. Если люди думали о «телесном», то они могли представить себе гниющую плоть и кости с той же легкостью, как и сексапильных девиц и мускулистых качков. Состояние их тел после смерти было для них жизненно важным вопросом: может ли воскреснуть разложившееся, выеденное червями тело? Будут ли их тела нетленны, как тела святых? Эти вопросы о физических аспектах смерти сопровождала озабоченность духовными вопросами: что произойдет с душой после смерти? Именно такие проблемы должны были занимать главенствующее положение в сознании многих людей Средневековья независимо от их религиозных воззрений.
И если пища и смерть были так важны для них, насколько важен был для них секс? Пища представляет собой более базовую потребность, нежели секс, и Байнум вознесла ее на подобающую ей высоту в нашем понимании средневековой телесности. Однако современный мир унаследовал средневековое отношение не к пище, а именно к сексу – конкретные формы и обстоятельства, в которых секс считался легитимным. И несмотря на то, что еда была связана с религиозной символикой, проповеди,
Эти два желания были тесно связаны. Советы о том, как побороть сексуальное желание, включали в себя рекомендации поститься, а невоздержанность в еде часто считалась одним из факторов, которые могут усилить сексуальное искушение. Пища позволяла существовать и функционировать телу – телу, которое само по себе не было злом, но всегда было связано с риском плотского, в первую очередь сексуального греха. Воплощение Христа в теле человека подразумевало, что плоть была отчасти творением Божьим, а значит, не была злом, но очень мало кто из людей Средневековья мог надеяться, что он так же успешно контролирует свои плотские желания, как Христос.
Роль женщины как кормилицы и воспитательницы была также связана с ее ролью матери, и до возникновения эффективной контрацепции их фертильность и их сексуальность были тесно связаны. Изображения женской груди в средневековом искусстве могли не нести в себе то же сексуальное значение, как сегодня, поскольку чаще всего они использовались для обозначения вскармливания (чаще всего вскармливания Христа девой Марией), однако материнство как вскармливание детей было неотделимо от процесса зачатия. У всех женщин, за исключением девы Марии, этот процесс был связан с половым актом. Идея Энгельса о том, что домашнюю работу (которую чаще всего выполняют женщины) следует рассматривать как репродуктивную в противоположность продуктивной работе (ремеслу или сельскому хозяйству), которой чаще всего занимались мужчины, относилась к социальному производству (обеспечение рабочей силы едой, одеждой и жилищем), а не физическому (процессу зачатия и родов). Тем не менее социальное производство подразумевает и физическое. Без пищи секс невозможен, но без секса нет необходимости в пище.
Взаимосвязь между сексом и смертью (даже если воздержаться от интерпретации в ключе психоанализа) оказывается еще сложнее, но с ней можно столкнуться столь же часто. Искусство позднего Средневековья подталкивало людей постоянно думать о смерти; эта мысль позволяла им вести праведную жизнь и готовиться к ее неизбежному концу. Те символы, которые использовались в искусстве для изображения жизни на контрасте со смертью – например, молодость и физическая красота или плодородие растений и животных, – зачастую были связаны с сексуальностью. Рождение и развитие были противоположностью смерти, а секс был неотделим от рождения.
Разумеется, далеко не все изображения смерти в Средние века были связаны с процессом рождения. Повсеместно распространенные в христианском мире изображения распятия подчеркивали либо триумф, либо страдания Христа, но так или иначе они сосредотачивались на смерти, а не на рождении; то же было верно и в отношении святых мучеников. Однако рождение Христа также было частым сюжетом в искусстве, а Мадонна с Младенцем встречались в нем еще чаще.
