Я знаю человека, который из очевидно похвального благочестия и мудрости принял в объятия похожей дружбы в Боге некую деву, жившую духовной жизнью. Поначалу в этом не было ни следа плотской любви. В конце концов из частых свиданий любовь постепенно зародилась, но то была не вполне любовь в Боге; и оказалось, что мужчина едва ли мог быть разлучен с той женщиной, не пытаясь нанести ей визит и не думая о ней беспрестанно. Тем не менее, он в то же время считал, что в этом не было ничего плотского, дьявольского или указывающего на дьявольский обман, и так он полагал до тех пор, пока не оказался разлучен с ней на долгий срок. Тогда тот мужчина впервые почувствовал, что любовь его была не чиста и не вполне искренна и целомудренна… Любое страстное чувство – в любви, праведности, самоконтроле и других вопросах – суть опасный спутник добродетельности[88].
Жерсон, очевидно, признавал, что средневековым людям могло быть трудно различить духовное и плотское – как и современным людям.
Целомудрие стало для средневековых христиан возвышенным идеалом: это был самоконтроль, который позволял человеку сосредоточиться на духовных вопросах и приблизиться к божественному. С другой стороны, это был и мучительный идеал, из-за которого можно разорвать контакт с любым человеком, который несет в себе искушение, и несправедливо обвинить человека, нарушившего свои обеты. Как положительные, так и отрицательные стороны этого идеала определяли жизни людей, составляя тем самым сексуальную ориентацию, которая отличается от любой другой ориентации, имеющей место в современной западной культуре.
Эта глава была посвящена преимущественно христианству, поскольку именно христианские идеи о целомудрии значительно повлияли на современное западное представление о глубокой порочности секса. Чтобы всесторонне раскрыть позиции евреев или мусульман по этому вопросу, потребовалось бы написать отдельные главы. Однако можно отметить, что в рамках обеих этих религий существовали группы, практиковавшие аскетизм, согласно которому сексуальная активность отвлекала разум, считалась нездоровой или низменной. И в иудаизме, и в исламе священнослужителей выделяли их знания, но не ординация или сексуальный статус. Тем не менее, в обеих этих религиях есть некоторые элементы восприятия сексуальной активности как ритуального загрязнения – в частности, представление о том, что семя необходимо смыть с тела или одежды перед молитвой, или же запрет на секс во время женской менструации. Христианство выбрало брезгливое отношение к происходящим в организме человека процессам и к его физиологическим жидкостям; такое отношение можно встретить во многих культурах, но только христианство возвело его до статуса фактора, позволяющего контролировать жизни многих людей.
Сексуальная активность в браке считалась во многом греховной и опасной, но для средневековых авторов деторождение ее оправдывало. В средневековом обществе от людей ждали, что они вступят в брак. Безусловно, многие так и не женились: например, в северной Европе таких людей было до 15 % от всего населения. Некоторые выбирали духовную жизнь, у некоторых не было приданого, некоторые не могли содержать семью, некоторым запрещали вступать в брак родители, поскольку они не хотели разделять собственность и из-за этого позволяли жениться только одному сыну; некоторые не смогли найти партнера, некоторых не привлекали представители противоположного пола, а некоторые просто решили не вступать в брак. Тем не менее, по умолчанию от людей ожидали, что они создадут семью. Если делить средневековое христианское общество по сексуальному статусу, то различие между сексуально активными и целомудренными можно выразить как различие между вступившими в брак и девственниками. Для тех, кто не относился ни к тем, ни к другим, существовало немного социально приемлемых категорий, хотя на практике, вне всякого сомнения, можно было встретить множество сексуально активных людей, не связавших себя узами брака.
