Однажды папа девочки, которая жила с нами, привез целые «Жигули» арбузов. Открыл машину и сказал, что каждый может взять себе по одному. Вот это был праздник живота! Мы разрезали арбузы пополам и лопали прямо ложкой, но закончилось все чудовищным коллективным поносом и очередями в туалет.
Как-то ночью все выскочили из здания и ждали, пока перестанет трясти: в Душанбе землетрясения – обычное дело.
За эти восемь месяцев в интернате я сдала экзамены за третий класс, за четвертый и половину пятого. Некоторые сдали экзамены сразу за четыре класса.
«Внешние» люди называли нас вундеркиндами.
Бабушкино письмо отсылает к известной песне «Аврора», которую мы исполняли в нашем хоре комсомольско-патриотической песни:
Сейчас моей дочке пятнадцать, и я часто мысленно примеряю на нее свое детство: смогла бы она вынести такой же образ жизни, как бы она восприняла ту промывку мозгов, которую испытала я. И понимаю: конечно, смогла бы. У детей огромные физические резервы и немалый запас прочности. Конечно, и идеологию бы впитала. Дети впитывают что угодно. Особенно в условиях полного отсутствия диалога и свободного времени, ведь именно когда ребенок ничем не занят и взрослые не ждут от него никаких результатов, он развивает свою фантазию, учится прислушиваться к себе, вести внутренний диалог.
В те годы в коллективе я была полностью лишена такой возможности, хотя и пыталась использовать любой шанс вырваться на свободу.
Мои вылазки на волю были почти криминальными, и я никому о них не рассказывала. Из того, что я успевала заметить «на воле», следовал вывод: мы живем странно.
С годами у меня стали возникать сомнения в том, что мы особенные и спасем весь мир. Иногда я думала, что ему и без нас отлично живется.
Вылазки на волю были спонтанными, да и речь-то всего-навсего о паре визитов к школьным приятельницам. Они приглашали меня в гости. У одной я просто пару минут постояла в коридоре квартиры, пока она что-то брала в своей комнате. Я издалека увидела кухню, домашние занавесочки, сахарницу на столе, в коридоре на вешалке висела какая-то одежда, и от всего этого пахло домом и семьей. Там был порядок. Чистота. Стабильность. Безопасность. Предсказуемость…
А другая моя подружка жила в деревянном бараке, отапливаемом дровяной печкой; там была общая кухня и туалет на улице, а люди жили в махоньких комнатках вдоль длинного коридора. Барак и общая кухня не были для меня чем-то удивительным, а вот то, что у девочки семья, мама и даже папа, а на общей кухне свой столик, и своя конфорка на общей плите, и своя еда на столе, меня поразило. Я завидовала ей. Так хотелось чего-то
Хотя грех жаловаться: у каждого ребенка в коллективе была своя маленькая собственность, личные вещи. Моей собственностью была коробочка с семейными фото. Я очень ими гордилась, часто пересматривала и сейчас понимаю, что с каждым разом каждая фотография обрастала моими фантазиями о том, какие у меня замечательные родственники, какие они знаменитые и как они меня любят.
Надежда действительно умирает последней, особенно у детей.
