– Главное – все будут счастливы. А Малдыбай-ака, возможно, больше всех, – добавила Айгуль.
Перед моими глазами почему-то опять всплыли яркие картинки сна с плачущей мамой.
Это случилось через неделю после того, как мама купила свою первую машину – «девятку». Мне только исполнилось девятнадцать. Мы с мамой возвращались со дня рождения ее подруги, где шампанское лилось рекой – кто-то подарил имениннице целый ящик игристого, которое сразу же пошло в ход… Прощаясь в прихожей с друзьями, мама непрестанно со всеми обнималась и целовалась, оставляя на щеках, шеях, платьях и пиджаках следы ярко-красной помады. Я в тот вечер почти не пил, и поэтому сел за руль. Мама с блестящими глазами, с сияющей улыбкой на лице села на пассажирское место рядом. Мы ехали по пустынным улицам. Она что-то радостно говорила, смеялась, оживленно жестикулировала. Девушка в голубом старомодном платье и с белой кожаной сумочкой в руке появилась на дороге неожиданно – из-за микроавтобуса, стоявшего у обочины. Я не запомнил ни удар, ни девушку, ни ее падение; только летящую вперед в сторону белую сумочку.
– Ванюша, Ванюша! – Мама схватилась за руль. Я нажал на тормоза, но девушка уже осталась где-то позади.
– Ванюша, не останавливайся! Не останавливайся! – Еще громче, в слезах, закричала мама и положила мне руку на плечо. – Езжай вперед! Вперед, домой, не останавливайся!
Находясь в трансе и ничего не соображая, я хотел одного – остановить мамину истерику. Поэтому нажал на педаль акселератора. Ключевым словом в ее истошных криках оказалось «домой». Мои эмоции и чувства отключились, осталось одно стремление – домой. Я добавил газу и понесся по знакомым улицам еще быстрее, чем до наезда на девушку.
Остаток того вечера я помню плохо – только какие-то обрывки. Мамино ледяное спокойствие. Две стопки коньяка, которые мы вместе выпили. Ее слова «мы больше никогда не говорим об этом», произнесенные с убийственно серьезной, замогильной интонацией, которой я не мог возразить. Той ночью в моей груди поселился твердый угловатый комок.
Следующим утром начинался обычный день; ошеломляюще обычный. В окно светило солнце, на улице люди спешили по своим делам. Мама, как всегда, собиралась на работу. Если бы не комок в моей груди, можно было сказать, что ничего не произошло.
– Машину сделают на следующей неделе, – сообщила вечером мама. Вопрос был закрыт.
Через день, в субботу, мама необычно рано проснулась. Занималась какими-то домашними делами, потом вошла ко мне в комнату:
– Пойдем в церковь.
Мы с мамой оба были неверующими и некрещеными. До того дня я ни разу не был в церкви.
– Пойдем, – кивнул я.
Когда мы вошли в храм, там заканчивалась служба. Бабушки часто крестились. Мама пошла вдоль стен, разглядывая иконы. Она зашла за колонну, и я потерял ее из вида. Некоторое время я растерянно стоял у входа, потом прошел ближе к центру, два раза перекрестился вместе со всеми. Вдруг на стене слева от себя увидел крупное изображение Иисуса Христа на нежно-голубом фоне. Я смотрел на него как на свое отражение в зеркале – настолько черты его лица были похожи на мои, а взгляд проникал в самую глубину души. Такой проникновенный взгляд можно встретить только когда стоишь перед зеркалом и смотришь сам себе в глаза. Я смотрел на Иисуса, узнавая в нем себя и почему-то радуясь этому узнаванию.
Ко мне подошла мама и тихо сказала:
– Молись.
– О чем? – Спросил я.
– Сама не знаю… – Ответила она досадливо, – молись обо всем… – В ее глазах стояли слезы. Она отвернулась и отошла от меня. Подойдя к иконе Божьей Матери, перекрестилась перед ней.
Я снова посмотрел на Иисуса Христа на стене, потом направился вдоль стены, рассматривая иконы. Изображения святых и Иисуса Христа на иконах не впечатляли меня так, как изображение Иисуса на стене. Они были более самодостаточными и безликими, словно обращенными больше вглубь себя, чем к созерцающему их человеку.
Я вышел из церкви. Думал, что мама спросит меня, помолился ли я, но она не спросила. Около церкви сидела старуха и просила милостыню. Я хотел подать ей и сунул руку в карман. Старуха с готовностью протянула руку. Но у меня в кармане оказалась только какая-то мелочь. Я выгреб все, выложил старухе в ладонь и пошел прочь.
– Милок, я же на операцию дочери прошу, а ты мне мусор какой-то ссыпал… – Сердито заворчала вслед старуха. Я, не оборачиваясь, продолжил путь.
Через неделю мама крестилась. Я же так и остался некрещеным. Комок в груди постепенно таял, уступая место параноидальным приступам. Угрызения совести меня почти не мучили. Я ведь сделал это «ненарочно», а скрыться и не помочь человеку меня заставила мама. К тому же удар был настолько сильным, что помогать наверняка было поздно и бессмысленно. Но мне стали сниться сны… Сны, в которых я снова сбивал кого-то на машине. Сны, в которых появлялась белая сумочка. Сны, в которых я разными способами – ножом, из пистолета, с помощью яда – убивал людей. В тех снах я скрывался от наказания, и в то же время мучился от того, что оно меня не настигает.