Более того, когда последний страус Диотелеса, разбитый параличом и потерявший все перья, умер, то по предложению Николая пигмей был назначен педагогом Селены. Сидя в своем дворце на Антиродосе, Цезарион колебался, прежде чем подписать указ:
– Мой учитель Евфроний уверяет, что твой эфиоп опасен для маленьких девочек, что он навязчив с ними, что его жесты, в конце концов…
– Это только с рабами, – уточнил Николай. – Сын Амона, эти истории происходят только между рабами, учителя могут их игнорировать. Что касается меня, то я считаю, что этот старый дурак слишком благоразумен, чтобы приставать к свободным девочкам: ему дорога его шкура, какой бы черной она ни была…
– Но Евфроний удивлен тем, что он падок на столь молодых девственниц, семи или восьми лет. Ладно еще мальчики такого же возраста: у всех моих министров, даже у евнухов, есть свои
– Он принимает их за равных, вот в чем дело. – И добавил: – С девочками, не достигшими половой зрелости, он не рискует оставить после себя след: «Если бы я дожидался, пока им исполнится тринадцать лет и они умрут, рожая черно-белого ребенка, – вот тогда бы я заработал порку!» Этот чудак не так уж глуп, мой господин. В любом случае твоя сестра к нему очень привязалась и не простит нам, если мы их разлучим. Она смотрит на него как на игрушку, а он почитает ее как богиню. Точнее – если мне позволено произнести такую бестактность, – он воспринимает принцессу как собственного ребенка: дважды он спас ей жизнь, дав дельные и ценные советы.
– Назначим его, – вздохнул Цезарион. – Но среди рабынь нужно найти для него маленькую девочку на его вкус, и пусть держится только ее… А разве у Таус, кормилицы Александра, нет дочери?
– Да, действительно! Тонис, молочная сестра твоего брата.
– Отдай ему ее, если она хорошенькая. И пусть не смеет прикасаться к царице Кирены даже взглядом!
Селена больше не была влюблена в своего старшего брата так, как раньше. В восьмилетнем возрасте у нее не было ни таких игр, ни таких развлечений, как у него. Но когда она начинала проказничать, стоило только пригрозить пожаловаться Цезариону, как девочка тут же становилась шелковой и послушной: сын Амона, ее брат, станет фараоном, а она – его женой, и Селена гордилась этим, преклоняясь перед его божественной волей. Что касается остального, то ей больше не нравился запах жениха (когда он останавливался во дворце Тысячи Колонн, возвращаясь из палестры, от него всегда пахло горьким потом), ей больше не нравился его голос, теперь такой неровный и шероховатый, а также его кожа, которая над верхней губой потемнела, что придавало ему строгий вид. Однако ей все еще нравился его пристальный взгляд, его грустная улыбка и красота рук, машинально поглаживающих золотую шерсть сфинксов, когда он говорил. Она всегда мечтала прикоснуться к его рукам. Как там напевала ей няня? «Ах, почему же я не раб, льющий воду на твои пальцы?..» Цезарион, я – гранат, спеющий в глубине сада: придет день, когда я напою тебя.
Цезариону исполнилось четырнадцать, затем пятнадцать. Он был очень одинок. Иногда его развлекал сводный брат Антилл, но этот новый товарищ, на которого рассчитывала мать, был слишком юн для него, слишком беспечен и к тому же не обременен государственными заботами. Время от времени они могли поспорить за партией в кости или отправиться на ипподром наблюдать за соревнованиями колесниц, поскакать верхом вдоль берега озера или посмотреть, как по песку стадиона катаются борцы. Но затем Антилл возвращался к учебе, тогда как Цезарион в облачении фараона возглавлял суды, принимал государственных служащих, выступал с докладами, ставил печати на письмах. Такой одинокий… У него даже не было времени развлечься, позаниматься геометрией на песочном столе, порасспрашивать ученых Музеума о расположении звезд на небе. Иногда вечерами, перед сном, ему хотелось снова стать маленьким ребенком, хотелось, чтобы вернулась его мама, навсегда вернулась в Александрию, и чтобы их жизнь стала такой, как прежде: до Антония, до других детей, до угрозы.
