Некоторое время мы в молчании сидим рядом, приводим в порядок мысли и пьем пиво. Да, я знаю, пиво во вторник, в половине пятого… Но ведь нам нужно как-то пережить этот кромешный шок!
— Дошло! — Жюли внезапно вскакивает со стула.
Я вздрагиваю от неожиданности, испугав какого-то пьянчугу, который дремал тут, положив голову на стойку, наверно, со вчерашнего вечера. Думаю, что вокруг него просто прошлись шваброй, когда утром прибирались в кафе.
Жюли снова садится и на удивление ровным тоном сообщает:
— Я поняла, почему Йонатан отыскал меня только после того, как ты послала фото Браму. Я ему понадобилась в качестве экстра-средства для шантажа.
Я киваю. Звучит логично.
— Ты что, правда не заметила, что он тебя сфоткал? — спрашиваю я.
— А как выглядит эта фотка?
Я объясняю, что она там лежит на постели топлес. Жюли на некоторое время задумывается.
— Он всего один раз приходил ко мне домой. Мы целовались, и я сняла футболку и лифчик. Он хотел и джинсы с меня стянуть, но я его остановила, сказала, что пока не готова. Он отреагировал спокойно и понимающе, как настоящий джентльмен. Потом мы еще некоторое время лежали и обнимались. Потом Йонатан сказал, что ему нужно проверить почту: типа он ждал важное письмо. Ну, нажал на пару кнопок и снова телефон положил. Тогда, наверно, потихоньку и фотку сделал. Кто бы мог ожидать? Вот правда, никаких идей… — Глаза Жюли наполняются слезами.
— Да ты-то тут при чем, Жюли. Это манипуляторы, которые точно знают, что и как делать.
— Интересно, часто они в такие игры играют? Сколько девчонок уже на этот крючок попалось?
— Ну уж конечно, мы не первые. Они так мощно все разыграли! Я тоже в самом деле думала, что Брам на мне крашанулся. Прежде всего потому, что он так напирал, чтобы встретиться и всякое такое. Если бы я сразу согласилась, то не знаю, к чему бы это привело.
— Мы, скорее всего, об этом никогда не узнаем, — печально говорит Жюли.
— Но у нас теперь другие проблемы. У тебя сколько на счету? — спрашиваю я.
— Да почти ничего, двести с чем-то. На каникулах я собиралась месячишко поработать. Может, попросим у них отсрочки до августа?
— К концу августа я тоже кое-что бебиситтерством заработаю, если буду на все предложения отвечать, — киваю я. — А там уже просто придется не тратить деньги направо и налево.
Вот так бы и расцеловала Жюли. Какой же это кайф — иметь такую подругу, которая даже в настолько криповых обстоятельствах может увидеть позитивные стороны. Которая не сдается и сразу же придумывает решение, вместо того чтобы крейзить, паниковать, распускать нюни…
Что бы я без нее делала все это время!
— Можно мне твой смартфон на минутку? Я тогда сразу напишу Браму, спрошу, согласится ли он дать отсрочку. И тогда мы избавимся от этой проблемы.
— Если не считать того, что весь заработанный кэш придется отдать рэкетиру, который, как я думала, меня любит, — говорит Жюли с горькой улыбкой, передавая мне телефон.
— Да, конечно, подумаешь, мелочь.
Я открываю Фейсбук и ищу имя Брама. Но его профиль исчез.
— И что нам теперь делать? — с отчаянием спрашиваю я.
— Надо придумать, как к следующей неделе собрать две тыщи, — отвечает Жюли.
— Я правда не могу попросить у матери, она меня убьет. Я не хочу посвящать ее во всю эту фигню. И не думаю, что у нее найдется так уж много в загашнике… Постой: может быть, я смогу продать мой телик и плеер.
— Если это в глаза не бросится, — говорит Жюли.
— А что твои родители?..
— А меня тогда просто больше на улицу не выпустят, и парня у меня не будет, пока мне тридцать не стукнет! — стонет она.
— Нам надо найти кого-нибудь, кто одолжит денег и в ком мы можем быть уверены, что он родакам нас не заложит.
Я вздыхаю. Остается только одно.
Я беру свой телефон и звоню.
— Папа?
— О Линда, как же я рад, что ты наконец позвонила, — говорит отец. — Я уж думал, что ты никогда больше не дашь о себе знать. Но я не стал бы сердиться, — торопливо добавляет он.
Я слышу, как он нервничает, спотыкаясь на словах, и определенно боится сказать что-нибудь не то. Надо признать, что я чувствую от этого некоторое злорадство, потому что понимаю: теперь я обладаю властью над отцом, который разрушил большую часть моего детства или даже всей моей жизни.
Но, хочу ли я теперь того или нет, я в то же время сочувствую этому нелепому человеку, голос которого звучит так, словно он в любой момент разрыдается.
— Встретиться можем? — суховато спрашиваю я.
— Конечно! Я был бы ужасно рад! — радостно восклицает он.
— Тогда можешь сразу прийти в «Бешеную корову»? Это кафе на Кошачьей улице.
— Прямо сейчас? Это сложновато, — неуверенно говорит он. — Я дома один с…
— С твоей дочкой? — заканчиваю я.
— Да, я не могу вот так оставить ее одну…
Эта фраза приводит меня в такую ярость, что я немедленно отключаюсь.
Дочку он одну оставить не может! Ну-ну, с другой дочкой ему это когда-то прекрасно удалось. И хотя я знаю, что он в самом деле не может ребенка… — сколько же ей сейчас? девять? десять? — оставить просто так, без присмотра, его реплика показалась мне такой острой. Такой ироничной. Такой ранящей.
