Я снова перепробовала все средства для преодоления столь противного недуга, как икота, и решила просто успокоиться. Ничего страшного, до выступления должно пройти, иначе вместо песни будет икотный ремикс, который тоже может сойти за новое музыкальное течение. Я переслушала почти всю музыку на телефоне, а потом легла и закрыла глаза. Скоро, если все пройдет без сучка, но с задоринкой, мое желание сбудется! От всяких «сучков» нужно держаться подальше, а задоринку я обеспечу, даже не сомневайтесь. Скоро я снова стану стройной и красивой… Я приоткрыла глаз, посмотрела на свой жир и почему-то подумала, что буду скучать по нему. Мы с ним столько вместе пережили, а сегодня мне придется с ним расстаться навсегда. Я снова закрыла глаза и очнулась, когда часы пробили пять. Мне пора ехать. Карета была подана, а я, прикинув, все ли я взяла и все ли на себя надела, посмотревшись в зеркало, на ватных ногах, цокая лабутенами по паркету, как лошадь Пржевальского, отправилась покорять музыкальный олимп империи.
Возле местного Театра оперы и балета народу было больше, чем людей. Для артистов был организован отдельный вход, сродни красной дорожке на церемонии вручения премии «Оскар». Я вывалилась из кареты, опираясь на руку лакея, отдавливая ему ногу хрустальным каблуком с новой набойкой. Покрасневший от натуги и боли, он пожелал мне удачи, а я послала ему воздушный поцелуй, от которого он инстинктивно попытался увернуться. Продефилировав мимо толпы восторженных фанатов (спрашивается, откуда они взялись?), игнорируя протянутые мне самописные перья и листовки, где они просили оставить автограф, я медленно двинулась по лестнице, опираясь на перила. Меня услужливо проводили в мою гримерку, где я просидела в ожидании минут двадцать. В центре гримерки стояло большое зеркало, в котором было видно все происходящее на сцене. Оттуда доносились гномья ругань, топот ног, шелест кулис. На столике стояли какие-то духи, склянки, белила и прочая ерунда. Икота вроде бы приутихла, но я чувствовала, что она еще прошла не до конца.
– Ик-ак! мне теперь петь? – спросила я себя. От нечего делать я выглянула в коридор. Слуги несли букеты цветов в гримерку Мэй Донны и Мариэль Мэрло. В гримерку огра тащили целого поросенка, а в гримерку к Джейгу Урдану осторожно, пряча его от посторонних взглядов, – алкоголь. Возле гримерки Спаси Хайло собралась толпа фанаток, которая требовала оставить автограф прямо на обнаженной груди. «Убитлз» репетировали, приводя сумевших пробраться сюда фанатов в экстаз.
Мне цветов не несли. Принесли одну розу, которую я сразу узнала, с маленькой записочкой от Призрака, где значилось, что он жив, здоров, переехал, получил должность худрука. Потом мне передали какой-то мешочек, в котором лежало что-то похожее на тюремную передачу. Хлеб, фляга с водой и маленький кусочек подгулявшей буженины. Хлеб я попыталась разломить, в надежде, что там лежит нож или напильник и мне удастся в случае чего отсюда сбежать, но хлеб был настолько старым, что им можно было забивать гвозди. Я попробовала – получается. Да таким хлебушком можно спокойно делать ремонт! Через десять минут мне принесли огромную ракушку, внутри которой задохнулся и помер, сильно благоухая, неведомый мне моллюск. Ну хоть не «рука дружбы».
В гримерку постучались. Я великодушно разрешила войти. На пороге стоял улыбчивый и симпатичный молодой человек с корзиной цветов. Неужели?! Хоть кто-то додумался! Наверняка у меня есть тайный поклонник, который решил меня побаловать! А может быть, это…
– Цветочки не нужны? Недорого! – заявил с порога молодой человек, улыбаясь все шире и шире.
От досады и разочарования я тут же запустила в него какой-то пузырек. С профессиональной ловкостью коммивояжер увернулся и с той же самой невозмутимой улыбкой продолжил:
– Чашки, кружки, украшения, часы… С эмблемой Империовидения.
Я швырнула в него огромный пузырь с каким-то зеленым содержимым и попала прямо в плечо. Пробка пузыря была плохо закрыта, поэтому все содержимое разлилось у входа.
– Не надо так не надо! – сказал молодой человек уходя. Судя по запаху, который стал витать в комнате, это был ацетон с легким ароматом сероводорода и ноткой потных мужских носков. Для чего применялось это средство, мне так и не удалось узнать.
В дверь снова постучали. Я уже держала наготове очередной флакон. Молодой человек молча втащил огромную корзину белых роз.
– Пошел вон, продажн-ик! – заорала я, прицеливаясь как следует. – Ни кружеч-ик, ни цветоч-ик! мне не надо!
Молодой человек сразу разгадал мои планы и метнулся в сторону двери, забыв прихватить свою корзинку. В этот раз я попала в дверь, а флакон разбился вдребезги. К едкому аромату из предыдущей коллекции прибавился запах лаванды. Парфюмер Зюскинда, учуяв этот изысканный аромат, побил бы мировой рекорд по задерживанию дыхания.
