— Тоже в школе. С шестого по восьмой класс.
— Ты бы и дальше занимался, если бы тренер не уволился. — Потом парнишка повернулся к Кириллу. — В школе секция была от детско-юношеской спортивной школы, а потом тренер уволился, нового не нашли, и её закрыли. А я тоже хотел заниматься карате, но маленький был, меня не взяли. А сейчас у нас секции только по волейболу и лёгкой атлетике. Я на волейбол хожу. А Егор меня иногда карате учит, приёмчики показывает. У него здорово получается, сам может тренером работать! Он соревнования выигрывал!
— Ты слишком много болтаешь, — остановил поток восхвалений Егор, но он улыбался как очкарик-журналист, девушка которого наконец догадалась, что он супермен. Улыбка подтверждала слова мелкого.
Кирилл забыл про окрошку, про жару. Смотрел на него во все глаза.
— И ты… и ты не навалял мне тогда?
— А зачем?
— Ну как…
Они уставились друг на друга. Егор иронично улыбался, в красивых чёрных глазах блестела грустинка.
— И что было бы? Ты бы в милицию на меня заявил. Или дружков бы собрал со мной разобраться, а с толпой я бы не справился. Нет, Кирилл, мне неожиданности не нужны, я лучше перетерплю.
Кирилл не дышал от восхищения. У него в уме не укладывалось незнакомое трепетное ощущение — постижение любимого человека. Егор с каждым днём раскрывался всё с новой и новой стороны, и всегда это было нечто удивительное, хорошее. Обычный селянин, которого Пашка Машнов обозвал странным, был добрым, смелым, дружелюбным, страстным. Имел нечеловеческую выдержку. Вот кто со знанием приёмов карате может снести ежедневные оскорбления и не дать в зубы? Егор не о своём оскорблённом самолюбии думал, а о двух находящихся на его попечении людях. И молодец, потому что, Кирилл это знал, последствия могли оказаться плачевными. Пошевели Егор хоть пальцем, для прежнего Кирилла это стало бы поводом закопать пидора. Он позвал бы приятелей, ведь самому нападать на превосходящего силой противника было бы уже ссыкотно, а те никогда не прочь повеселиться. И действительно напали бы толпой, как шакалы, избили бы за то, что посмел возразить «правильному пацану», за то, что пидор, и просто так, оттого что сами отморозки.
Чем больше Кирилл видел внутреннюю красоту Егора, чем больше хотел походить на него, тем сильнее он… нет, не завидовал, как пытался ввернуть гаденький внутренний голос… тем сильнее он влюблялся. Просто глаз не мог отвести от Егора, столько дерьма пережившего, но не запятнавшего себя злобой и пороками. Егора, рождённого для великого, светлого, и не жалеющего, что остался на самом дне. Егора, такого настоящего на своей скромной кухне перед тарелкой незатейливой окрошки. Егора, который всегда стремится разобраться в ситуации, а не кружить сгоряча.
— Кир, о чём задумался? — позвал Егор.
Калякин выплыл из розовых грёз, рассеянно улыбнулся:
— О том, что люблю тебя.
Он протянул руку к Егору и переплёл их пальцы, думая, какое это волшебное прикосновение. Им необязательно было разговаривать, смотреть в глаза, чтобы понимать друг друга, чувствовать тепло сердец и поддержку — для этого им хватало крепко переплетённых пальцев. И мир вокруг замирал.
— А за что Егор тебе навалять должен был? — с детской непосредственностью прервал их зрительный обмен амурчиками Андрей. Кирилл собрался ответить, рассказать честно, но Егор, вынимая руку, его опередил.
— Много будешь знать, скоро состаришься, — сказал он, сохраняя в глазах мальчишки хорошую репутацию для их четвёртого члена семьи. Калякин оценил и этот жест.
Снова застучали ложки, выскребая из тарелок последние кусочки вкуснятины.
57
Вечером Кириллу было в тягость прополоть даже две грядки картошки. Всего их на сегодня осталось шесть, можно и закончить, если бы не навалившаяся через десять метров ползания на корточках с ведром под мышкой лень: всё-таки трудоголиком он магическим способом не стал. Любовь любовью, а притяжение дивана — почти как закон физики. Отвлекал себя мыслями о поиске работы, а от безрадостных мыслей о работе отвлекался шаловливыми фантазиями о Егоре. Их отношения могли ведь начаться не так: Егор не стерпел бы наездов, ударил, завязалась бы драка, они покатились бы по траве, и кто-то наверняка оказался бы сверху. Они бы долго смотрели в глаза и поцеловались бы, внезапно осознав непреодолимость влечения, химии.
Солнце отдыхало в верхушках деревьев, которые сегодня изрядно прожарило. Не польёт дождь, так вся листва быстро пожелтеет и облетит, и так на берёзках и клёнах есть рыжие проплешины.
Кирилла, как и деревья, мучила жажда. Комары, вылетевшие из своих сырых укрытий, как только градус жары снизился на пару отметок, пищали над ухом, лезли в лицо. В общем, не работалось сегодня. Днём он тоже просидел на попе, пока Егор варил и закатывал в банки лечо, грушевое повидло и кабачковую икру, лишь помогал ему по мелочам — воды принести, банки подать, лук в мясорубке — прикольном ручном механизме тысяча девятьсот шестидесятого года выпуска — перекрутить.