Еле-еле добив две грядки, Кирилл высыпал траву из ведра в старую, жухлую кучу на дальней меже и, снимая перчатки, оглядел огород. Работы осталось на час-полтора, обрамлявшие картошку подсолнухи находились совсем рядом. Четыре грядки, до захода солнца можно успеть. Только не хотелось: не к спеху ведь, копать ещё дней через пять или шесть. Наверно, в тот день он очень устанет.
Внутренний голос затосковал о городе, где еда продаётся в бургеркингах, а не растёт в земле с сорняками. Нытьё выходило очень убедительным, манящим. В пику ему Калякин дал себе слово прополоть хотя бы ещё две грядки, а последние оставить на завтра. Но прежде он сходит попить, а вернётся и всё доделает.
Отогнав круживших перед лицом комаров, Кирилл направился в дом. По пути под яблонями подобрал в траве яблоко с красно-полосатым бочком. Потёр о штаны, откусил. Кроме приятного сладко-сочного вкуса во рту появился привкус гнилости. В яблоке была бурая трухлявая червоточина. Кирилл тут же выплюнул недожёванную мякоть, надеясь, что не успел проглотить червя. Зашипел от досады, выкинул огрызок, сплюнул ещё несколько раз, пока гнилостный привкус не пропал. Вот тебе и деревенские яблочки из рекламы сока! Магазинные фрукты лучше — в них червей не бывает.
Теперь точно требовалось попить и прополоскать рот.
Егора, чистившего коровник, Кирилл слышал, но не видел. На заднем дворе у загонов издавал звуки музыки хрипящий магнитофон, играл какой-то старый-престарый плохо записанный рок — Цой или кто-то такой. Младший Рахманов, возившийся там, фальшиво подпевал.
Калякин, не останавливаясь, прошёл в дом. В окутанной сумраком прихожей и на теневой кухне стояла тишина, холодильник и тот замер в режиме покоя. В большой комнате тикали часы. Лишь его шаги топотали по скрипучему голому крашеному оргалиту. Взяв со стола кружку, Кирилл протянул руку к ведру с водой. Однако сухое горло и словно раздувшийся от жары организм потребовали не тёплой, нагревшейся за день влаги, а холодного питья. Оно нашлось в холодильнике, к тому же на выбор — сваренный им вчера компот и приготовленный Егором квас. Кирилл отдал предпочтение кислому, налил кружку кваса и большими глотками выпил. Затем налил добавки, полкружки, чтобы оставить братьям, и тоже выпил, уже смакуя. Слышал звук своих глотков.
В животе образовался холодок. Правда, после питья желания полоть картошку только поубавилось. Кирилл постоял немного и, неосознанно тяня время, тщательно сполоснул кружку, поставил на стол, ещё постоял. Затем вытолкал себя в прихожую, но там завис, глядя через окаймлённый шторами дверной проём на диван. Сей предмет мебели сейчас будто обладал собственной гравитацией и влёк Кирилла к себе. Никто ведь не узнает, если он приляжет на десять минут. А если узнает, ничего не скажут, в этом доме ко всем относятся с пониманием, особенно к гостям.
Он не гость! Кирилл решительно оборвал пагубные мысли — он не гость, а часть этой семьи, и тоже должен относиться ко всем с пониманием! С пониманием того, что Егор сейчас наёбывает как каторжный, значит, нечего зад на диване отлёживать! Он развернулся, чтобы идти, как услышал слабый голос из спальни:
— Кирюша, это ты?
Галина почти сразу научилась различать его по поступи. Зрение у неё было ослаблено, а слышала она остро.
— Да, мам Галь, — с искренней благожелательностью откликнулся он. — Что-нибудь надо? Я на огород обратно собирался, попить заходил.
— Подойди ко мне, пожалуйста, — попросила она тихо и медленно, что Кирилл скорее догадался, чем расслышал. Посетовав совести, что не виноват в задержке прополки, он поспешил в спальню. Потребности мамы в этом доме тоже были в приоритете.
Кирилл в пять больших шагов преодолел зал и, отодвинув шторы, просунул голову в тесную комнатёнку, из которой по дому разносился запах лекарств и дезинфицирующих средств. Взгляд сразу упал на постель, где лежала высохшая женщина в белой ночной рубахе. В принципе, ему больше некуда было падать: кроме односпальной кровати, комода и стула там не было ничего. На стуле, старомодном, деревянном, сидели сыновья, когда кормили Галину или читали ей книги и газеты.
Свет от единственного окна висел серой вуалью, сглаживая углы и очертания предметов.
— Я пришёл, мам Галь…
— Кирюша… — она всегда звала его так. — Ты поговорил с Егорушкой?
Кирилл замялся. Отведя глаза, сделал шаг в комнату и сокрушённо опустился на стул.
— Нет. Я… Просто я считаю… Я знаю… — попытался объяснить он, но необходимость произносить трепетные, слезоточивые речи всегда ввергала его в ступор и смущение. — Я знаю, что Егор откажется. Он очень любит тебя, мам Галь. Если я заикнусь отправить тебя в богадельню, Егор меня выгонит, а я его люблю. — Постепенно монолог давался легче, появились шутливые интонации. — Я без него не могу, так что не надо вбивать между нами клин, ага? К тому же я его поддерживаю: не надо тебе в богадельню. Тебе лечиться надо, на ноги вставать, а не списывать себя со счетов.
У Галины задрожали губы.
— Помирать мне пора… Избавить ребят от обузы… Жизнь им порчу, камнем на шее вишу.