— Хочешь проверить? — Егор спросил это с твёрдой убеждённостью. Калякин поверил в его решимость защищать свою честь и честь прекрасной дамы. Можно было бы отстать, зауважать его за эти идеалы, но пидорам нельзя давать спуску.
— Пойдёшь на зону парашу драить? А кто будет за твоей мамашей ухаживать? Бросишь инвалидку одну? Она хоть на горшок сама сходит?
Предположения показались Кириллу чертовски смешными, тем более Егор снова замолчал, его взор потух, потребность вступить в противоборство с противником погреблась под сыновним долгом. Но топор он сжимал крепко.
Кирилл решил забить на прикол с вымогательством и подойти к развлечению с другой стороны.
— Ладно, деньги я тебе прощаю, — он опять влез на мотоцикл. — Я, может, к тебе с дружескими намерениями пришёл. Кроме тебя, тут и поболтать не с кем.
Рахманов его будто не слышал. Удостоверился, что опасность миновала, и принялся за незаконченное дело. Поправил чурбак и, замахнувшись, с одного удара рассёк его пополам, поднял половину и поставил на чурбак.
— У тебя вроде как брат есть? — спросил Кирилл. — Что-то его не видно. Где он?
— В лагере, — раскраивая половину чурки, произнёс Егор, взял следующую.
— Такой молодой и срок мотает?
Егор остановился, пристально посмотрел на него и потом демонстративно одним махом расколол половину чурки. Поленья с деревянным стуком разлетелись в стороны, попадали на груду таких же дров. Парень выпрямился.
— Да я шучу, шучу, — осклабился довольный своей подъёбкой Кирилл. — Что ты, шуток не понимаешь? Просто к слову пришлось. Ты лучше скажи, чего ты такой неразговорчивый?
— С тобой, что ли, разговаривать? — Рахманов в который раз принялся за колку.
— А что, не нравлюсь? Ах да, ты же разборчивый. Кого попало не трахаешь.
Рассекаемые чурбаки звонко поскрипывали, дрова, падавшие в кучу, задорно стучали.
— А я вот пидоров не люблю, — продолжил Кирилл, так и не дождавшись от селянина ответа. — Но мне скучно и хочется трахаться, а трахать тут только банкиршу можно.
— Езжай к себе в город.
— Не, мне пока нельзя. Причины есть. И мне вот что интересно, Егор, — как ты тут живёшь-то без секса? Ты же пидор, тебе же в бабу должно быть противно вставлять. Двигал бы в Москву, где ваших заднеприводных полно.
Куча колотых дров росла, а чурбаков уменьшалась. Рахманов ловко управлялся с топором, изредка предплечьем вытирая пот со лба. Линялая его футболка от горловины к паху клином стала тёмной. Он не отвечал, был, казалось, полностью поглощён своим занятием.
Кириллу, чтобы потешиться, и монолога хватало.
— Чего ты такой неразговорчивый-то? Я ведь с тобой нормально, по-дружески. То дело с коровой замяли уже. Не пойму просто, как ты в деревне живёшь — дрова эти, сортир на улице, корова, навоз. Вонь.
Калякин сказал это с презрением. По его разумению загнать себя в глушь к тухлым бабкам и комарам могли только маразматичные пенсионеры, свихнувшиеся на почве фанатичной любви к взращиванию помидоров, или опустившиеся вконец алкаши, которых погнали за сто первый километр. Остальные стремились к цивилизации с её благами, цеплялись за любую возможность, снимали комнаты в общагах, женились по расчёту и по залёту. Себя Кирилл не представлял без тачки, клубов, бухла, ночной тусовки, секса без обязательств по разным впискам. Он считал, что такой образ жизни и должна вести молодёжь в стране почти победившего капитализма. А этот красивый парень… Он здесь словно жемчужина посреди навоза!
Другое, менее поэтичное и избитое, сравнение сейчас не пришло Кириллу на ум. Он смотрел на Егора и ждал его ответа, каких-нибудь объяснений, однако Егор молчал, однообразно нагибаясь за чурбаком, ставя его, размахиваясь, ударяя топором. Оставался безучастным, на лице не отражалось никаких эмоций, кроме естественного напряжения, вызванного тяжёлой работой. Ни неприязни, ни страха, ни разочарованности в собственной жизни.
Кирилл вскочил с мотоцикла: а и вправду, какого хера он увещевает этого придурка? Пидоры не люди, у них всё через жопу. Мочить таких надо, чтобы другим нормальным людям не мешали. Но… Кирилл очень хотел, чтобы долбанный уравновешенный селянин поднял на него свои карие глаза, которые в темноте пасмурного вечера были бездонно-чёрными. Хотел, чтобы его ещё раз затянуло в этот глубокий выразительный омут, падая в который, испытываешь что-то сродни транса, лёгкого наркотического кайфа.
Только блядский Рахманов всё колол и колол. Дрова усыпали двор вокруг него, несколько поленьев отлетели к дощатому забору, к сараям и собачьей конуре, одно ткнулось в спицы переднего колеса «Юпитера». Наступала темнота, а у него оставалось ещё четыре целёхоньких чурбака. Он торопился.
Кирилл вспомнил про Машнова и делянку конопли. Напоследок в отместку Калякину приспичило сказать что-нибудь обидное, унизительное.
— Кстати, Пашка не против, чтобы ты у него отсосал. Что ему передать? Ты согласен? Когда ему прийти? Сегодня ночью сойдёт?
— Так твой друг тоже пидор? — наклоняясь за очередным чурбаком, спросил Рахманов. — Может, и ты?