Потом раздалось ужасное, раздражающие китайское «пи-пип-пи-пипип», заставившее натянуть одеяло на голову и одуматься — слишком много внимания уделяет чокнутому пидору, лучше бы про своих друзей вспомнил, как они там без него в городе лето проводят, или на фотку какой-нибудь тёлочки в телефоне подрочил.
Пашка протянул руку, Кирилл на автомате вложил в неё последний полный мешок. Хождения за три моря выматывали его в мочалку, на делянке оставалось ещё больше половины урожая, а упрямый, осторожный, сука, Машнов отказывался ехать на машине. Ну попетляли бы, ну запылились, так за один раз бы всё вывезли, а тачку потом на мойке отдраить можно.
— Всё! — сказал Пашка и победоносно выпрямился во весь рост, разглядывая с заботой уложенные стебли, как Гулливер — дрессированных лилипутов.
— Слазь тогда, я жрать хочу.
— Слезаю…
Он ещё раз обвёл любящим взглядом прирождённого садовника подвявшую коноплю и на цыпочках, тщательно выбирая, куда поставить ногу, подобрался к краю крыши. Дряхлое железо прогибалось и стонало под ним. Деревянная самодельная лестница, прислонённая к крыше, тоже держалась на соплях, но каким-то чудом не разваливалась. Кирилл делал вид, что подстраховывает — усиленных мер безопасности не требовалось: если бы Пашка и упал, лететь ему было не более полутора метров — сараи раньше строили низкие.
Машнов слез, деловито отряхнулся, ополоснул руки застоявшейся дождевой водой в бочке, к которой был подведён жёлоб с крыши дома.
— Так приготовишь что-нибудь? — спросил севший на скамейку у колодца Калякин, предварительно положив на неё более-менее чистый мешок.
Пашка вытер покрасневшие от холода руки о трико и обернулся, подбоченился.
— Так, приготовить-то я приготовлю, но запасы у нас кончаются.
— Блять, ты всё сожрал?
— Жрёшь у нас ты. А я ем. Не, у нас есть ещё консервы, тушёнка, колбасы палки две. Макароны и гречка. Хлеб. Чёрствый уже маленько, но сойдёт. Печенья есть и яйца.
— А пиво?
— Пиво тоже есть, не всё же ты вылакал.
— Да я не пью вообще!
— Ещё картошки осталось с полведра, — продолжил перечислять, вспоминая, Пашка. — Ещё у бабки в подвале всякие огурцы и помидоры в банках, закуски всякие, икра…
— Красная? — хмыкнул Кирилл.
— Ага, заморская баклажанная, — кривляясь, поддержал его шутку Машнов. — Не знаю, сколько этим банкам лет, но, думаю, не пропали, консервация десятилетиями хранится и хоть бы хны.
— Не, тогда я есть не буду. Лучше в город мотанёмся.
— Можно мотануться. Не сегодня только, а когда всё уберём. Сегодня картошечки пожарю, с килькой влёт уйдёт.
Кирилл поморщился. Он считал кильку за второсортную кошачью еду. Пиццу бы сейчас слопал, в одну харю и в один присест.
— Молочка бы к картошечке, — в разрез его желаниям замечтался плебейски воспитанный Машнов. — Жареная картошечка с молочком — самый смак, м-мм. Пробовал когда-нибудь?
— Нет, — ответил Кирилл и сразу усмехнулся: — Хочешь, могу молоко организовать.
— К другану своему сходишь? — Пашка мгновенно сменил настрой, заулыбался, тонко намекая на толстые последствия.
Калякин тоже фыркнул:
— Иди ты, не друган он мне. С пидорами не дружу.
— Ага, ага, слышали мы это. То-то ты к нему зачастил. А что, Егорка парень симпатичный, фигурка хрупкая, волосы длинные — ночью может за бабу сойти, а ты к нему как раз по ночам шастаешь.
Кирилл выслушал его глумление беззлобно, даже со смешками. Весело было слушать, как тебя приравнивают к пидорью, но снести такие сравнения можно только от друга, с которым и не через такое прошли и который не усомнится в твоей действительной ориентации, так как сотни раз видел тебя на девках, подсовывал их тебе, а иногда стаскивал с них. В их с Пашкой клубной дружбе встречались самые разнообразные и извращённые выверты.
— А сам-то? — подначил Кирилл. — Сам-то не положил глаз на пидорка? Не ревнуешь? Как приехали, только его и защищаешь: «Егор хороший, не трогай Егора, Егор — душка».
Они засмеялись.
— Ой, блять, в этой деревне и правда оголубимся, — утирая грязным рукавом брызнувшие слёзы, проговорил Машнов. — Не надо было вообще, что он пидор, заикаться.
— Так организовать молока или нет? — спросил, прекращая смеяться, Кирилл. Втайне, в самых потаённых глубинах его души теплилась надежда, что Пашка скажет «да». И где-то рядом, в других глубинах он начал подозревать, что это ненормально.
— Как хочешь. Попробуй. Только у него, наверно, всё молоко на продажу.
— Ничего, поделится с соседями.
Пашка что-то буркнул, отмахнулся и пошёл к веранде, постукивая по земле ногами — отряхивая кроссовки от возможно прилипших комьев земли. Потом скрылся за калиткой, отделяющей двор от садово-огородной территории.
Кирилл посидел, глядя на зелёные заросли позади участка, на необработанные, заросшие травой грядки, на коих в разнобой торчали укроп, перья лука и чеснока, щавель, ещё какие-то культурные растения фиолетового цвета. Он всё-таки решил сходить к Рахманову — авось с утра у него не будет топора. Желание сделать пидору больно, уязвить, пересиливало лень и усталость. К тому же солнце выглянуло, меж серых облаков показался большой клок голубого неба.