Калякин понял, что засмотрелся на своего совершенного во всех смыслах любимого.
— Слушаюсь и повинуюсь, — ворчливо улыбнулся он и перекатился на живот, подогнул колени, оттопыривая зад, опёрся на локти. Егор подлез сзади и плавно вставил, начал раскачиваться, вынимая и проталкивая член, направляя за бёдра. В такой позе Кирилл ещё острее ощутил, как ходит в нём этот толстый кожаный поршень, а потом всё слилось в чередование дикого кайфа и слепого счастья. Он словно летал на качелях: удар по простате — секундная передышка, удар по простате — вскрик и снова лишь секунда, чтобы приготовиться к новому взрыву наслаждения. Изредка заглядывал в зеркала в изголовье, бросал взгляд на своё искажённое нирваной, разрумянившееся лицо. Егор ещё и ласкал его яйца и член. Кирилл кончил второй раз и повалился на кровать в изнеможении — не видел, не соображал, ватное облако прострации поглотило его, в ушах звенело. Кажется, Егор лёг ему за спину, развернул к себе задом и быстро достиг финала. По крайней мере, Кирилл различил его оргазменную дрожь, а затем Егор прижался грудью к его спине, пахом, не вытаскивая, плотно придвинулся к ягодицам, согнутыми ногами повторил его позу, обнял поперёк живота.
Морил сон. Солнце переместилось, лучи расширяющейся полосой падали на пол и подбирались к стене с дверью. Шум в ушах сменился шелестением кондиционера. Хотелось пить. Мысли текли лениво. О том, как замечательно заниматься сексом с любимым человеком… заниматься наедине, на новой кровати с пружинящим матрасом, которая ни скрипнула, ни пошатнулась за всё время. Как ни привлекательна деревня, заниматься сексом лучше в уединении, когда не надо сдерживать страсть и бояться быть застигнутыми врасплох. Наедине проще всего проявлять чувства.
Кирилл бесконтрольно перебирал пальцы закинутой на него руки, трогал суставы, ногтевые пластины. Его наполняла любовь к Егору, а с ней чувства защищённости, умиротворения и, самое важное, уверенности, что он и есть вторая половина. Скольких развратных чикс и девок поскромнее Кирилл ни жарил в этой постели, ни с одной не хотелось заснуть и проснуться рядом, не шевелиться потом, чтобы ненароком не разбудить, а дать выспаться лишнюю минуту, уступить ей ванну и туалет, всюду сопровождать, помогать, не жалея себя. С Егором этого хотелось. Егора он любил, умирал без него. И не существенно было, предаваться постельным утехам или собирать картошку, главное, чтобы вместе, рядом.
Кирилл осторожно повернулся под его рукой, погладил по бедру. Егор открыл глаза.
— Извини, засыпаю.
— Спи. — Калякин приподнялся и укрыл ноги Егора углом пледа.
— Нет, мне пора идти, — сказал Рахманов и, словно в доказательство своей бодрости, широко зевнул, тряхнул головой. Кирилл, заразившись от него, зевнул следом.
— Рано ещё, четырех нет. И потом там медсёстры. Поспи. Ты в пять часов встал. — И добавил, увидев, что Егор опять собирается возражать. — Мама Галя будет только рада, что мы чикаемся не как мышки.
Егор собрался настаивать, набрал воздуха для тирады, но передумал, позволил себе толику собственных интересов.
— Ладно, полежу, спать не буду.
Они замолчали. Хранили тишину несколько тягучих минут, грелись в объятиях: кондиционер сожрал всё тепло.
— Мне хорошо с тобой, — сказал Егор, его голова лежала на плече Кирилла, пальцы выводили узоры на его животе. Признание стало неожиданным.
— А мне с тобой ещё лучше. Не хочу уезжать.
— Не уезжай.
— Нет, поеду — за Андрюхой надо присматривать. Мы же семья.
Егор промолчал. Кирилл не видел, какие обуревают его чувства, но почему-то был уверен, что это сентиментальная благодарность.
— Кир, ты меня любишь? — вдруг спросил Егор.
— Что за вопрос? Конечно!
— Спасибо.
— За что, дурак? — Кирилл повернул к нему голову и отвесил щелчок по лбу. — Это тебе спасибо, что подобрал меня, долбоёба. Если бы ты меня прогнал, я б сдох уже. Ты для меня действительно всё, весь мой мир. Это чувство не ослабевает. Усиливается, наверно. Не могу без тебя, вот правда. Меня пугает, что ваше лечение может задержаться. Три месяца ещё куда ни шло, а если полгода? Была бы конкретная цифра, чтобы я настроился.
— Будешь учиться, гулять с друзьями, — скрывая грусть, изложил предполагаемое развитие событий Рахманов. — Встретишь другого парня… или девушку, забудешь меня.
— Ага! Или ты найдёшь горячего испанца или какого-нибудь рыжего бюргера! Вдруг какой-нибудь Фернандо или Йохан вскружит тебе голову, и ты забудешь обо мне, эмигрируешь к нему?
Они посмотрели друг на друга, понимая, как схожи их страхи. Лица находились близко, губы без труда соединились в коротком чмоке.
— Я не собираюсь тебя бросать, Егор.
— А как же твои родители?
— Что ты опять про родителей? Мне двадцать, на хер родителей. Ничего они не сделают. Не хочу я никого, кроме тебя. Не смогу ни с кем — не встанет. Ты… не знаю, что со мной сделал… приворожил. Твои колдовские глаза… я с первого взгляда пропал, а когда ты меня динамил…
— Я динамил? — Егор издал удивлённый смешок.