Хорошая дочка, заботливая. Только не понимает, что Севостьяныч к земле родной накрепко прирос – не оторвать…
Разговор откладывался до следующей встречи.
Внук рос – на радость деду. Мог и велосипед починить, и забор поправить, даром что молоденький совсем. Но и ему в городе непросто приходилось. Приедет, гостинцы привезёт, поможет Севостьянычу по хозяйству… А потом сидит в своих… как их… гаджетах ночи напролёт. Улыбается устало:
– Работаю, дед! Каждый час дорог. Начальник ждать не будет!
«Гад-же-ты, – думал дед Ермолай, – слово-то говорящее: ну и плохой же ты, мол, человек! А мой Лексей добрый, порядочный… Поменьше бы ему с этой техникой возиться…»
– Поешь хоть! Чем богаты, – Севостьяныч суетился, доставал скатерть с подсолнухами, угощал внука салатом, мясом с рынка, деревенским творогом и чаем с конфетами. Больше у него ничего и не было. Бабки уж, почитай, пять лет нет. Готовить некому.
– Отдыхай, дед, я сам! – Алексей ловко нарезал колбасу, делал бутерброды.
– Отойду к Господу – там и отдохну! – улыбался Севостьяныч.
– А ну-ка брось! Ты нам и здесь, на Земле, жизненно необходим…
Так шло время. Внук уезжал в город, а дед Ермолай оставался. Провожал дни один за другим, кормил кота. Журил:
– Ты, Котофей, уж и мышей не ловишь! Пошто ленишься?
Дымчато-серый кот преданно смотрел в глаза. Громко мяукал по утрам.
– За петуха работает, – объяснял дед Ермолай Серёжке, – Будит чуть свет…
По вечерам Севостьяныч сворачивал цигарку, садился на брёвна под звёздами. Красивое небо. Бездонное. Волшебное! Чертит звезда ровную дорожку, катится прочь с небосклона и исчезает где-то. Пока несётся к Земле, замирает от страха. Встречают её городские огни. Каких только нет: жёлтые, красные, оранжевые, молочно-белые, золотые! Отражения их дрожат в воде. И всё бы ладно, всё хорошо… Да вот бледные эти огни, неподвижные, молчаливые. Посмотришь – закручинишься: что-то большое и значительное из виду упустил, поверил в важность ночных маячков. А разве мало огней-обманок? Заведут неведомо куда и оставят наедине с собой. Думай, человек, как выбраться! Кумекай, соображай, на то нам голова и дана…
Так и жизнь пройдёт.
Дед Ермолай перебирал воспоминания. В молодости-то на
Где этот миг? Река жизни текла плавно. Не обошлось и без водоворотов, конечно… Но это мелочи. А счастье-то, кажись, прозевал! Какое оно, счастье? Не эти ли тихие раздумья? Может, оно самое ценное и есть?
Теперь вот – звёзды…
В темноте огонёк самокрутки был едва различим. В соседнем доме, глядя в окно, вздыхала старушка. На улицу не выходила – холодно. Любимый тёплый платок пропал куда-то. Не иначе как проказник домовой утащил! Свил уютное гнёздышко и спит сладко, в ус не дует…
Старушка добродушно усмехнулась: дожила! Сказки самой себе рассказывать приходится.
– Сидит, болезный, – она устремила взгляд в окно, – всё сидит…
Соседка торжественно обещала приготовить вишнёвый пирог и угостить старика, чтобы ему жилось веселее. Ведь не просто так сидит человек вечером в саду! И покормить, верно, некому…
Она была приезжая и потому не знала, что ежевечерние размышления стали для деда Ермолая доброй традицией. Звёзды успокаивали. Вдохновляли. И уже ближе к ночи Севостьяныч уходил в свой домик, начинал писать.
– Глядишь, и получится дельное что-нибудь, – разглаживая бумагу, бормотал он, – а вот мы ещё чайку нальём…
Звездопад продолжался.
***
Свет в редакции не горел. Михал Игнатьич давно был дома, пил
– Что смотришь-то на них? Взглянуть не на что!
Недовольная жена подошла к зеркалу и поправила причёску.
– Делом бы лучше занялся. Крышу перекрыть пора… Будка собачья развалится скоро! А он к искусству приобщается! Дивитесь, люди добрые!..
– Не серчай, Марья, – примирительно сказал главред, – починю.
Он переключил канал. Подтянутый телеведущий со скоростью не меньше ста слов в минуту рассказывал о закулисье шоу-бизнеса.
Тоска…
На улице замычала корова. Михал Игнатьич вспомнил статью об удоях.
– Как там дела у Севостьяныча? Получается что-то? – рассуждал он вслух. – Дело сложное.
У Севостьяныча не получалось. Главред забраковал уже семь рассказов.
«Корова – она как человек. Будешь любить животное – ответит благодарностью, подсобит в труде…»
«Коровы – кормилицы наши. Ты в глаза им погляди! Человечьи глаза-то!»
«Молоко – самая что ни на есть народная пища. Куда без него?»
«Ласковому человеку мир улыбается. А в нашем селе самые сердечные люди живут…»
Михал Игнатьич терпеливо объяснял:
– Вот ты тут написал, что, мол, ласковым мир улыбается. Прочитает этот репортаж наш Фёдор – Федорино Горе – обидится.
Федориным Горем называли заместителя главы сельской администрации. Он постоянно негодовал, критиковал любую работу и сетовал на несправедливость жизни.
