Дед Ермолай для встречи выбрал любимую васильковую рубаху и теперь искренне недоумевал: что не так? Но спорить смысла не было. Им, журналистам, виднее.
Рената фотографировала цветы в саду. Когда Севостьяныч вышел в рубашке песочного цвета, она одобрительно кивнула:
– Гораздо лучше. Для репортажа. Нет ярких пятен.
Блокнота у журналистки не оказалось. Она держала в руках телефон без кнопок.
– Это что? – поинтересовался дед Ермолай.
– Смартфон. Запись сделаю. Говорите, не стесняйтесь.
– Э-э-э…
Севостьяныч не знал, с чего полагается начинать.
– Расскажите о себе.
– А Вы разве не хотите произведение прочитать? Вдруг не понравится.
– Понравится, – отмахнулась Рената, – у нас работают редакторы и корректоры. В печать точно пойдёт.
Дед Ермолай удивлённо покачал головой. Он не подозревал, что внук договорился с другом: рассказу – быть! В любом виде и в каком угодно журнале. Лишь бы старик порадовался.
– Можно начать с творческой биографии. Кратко, – подсказала гостья, – почему Вы решили писать рассказы?
– Да нет её, творческой-то, – отозвался Севостьяныч, – не публикует ничего Игнатьич. «Об удоях пиши». Разве ж я не пробовал? Не годится. Извёлся весь. Отчаялся: видно, прошло моё время. А Лексей обнадёжил: «Складно получается, дед, ты не бросай это!» Может, утешить хотел… Да не привык внук мой неправду говорить. Вот я и не бросил. Теперь увидим, получится что или нет…
– Понятно, – журналистка поднялась, – спасибо за интервью.
Прочитав рассказ, она вынесла вердикт:
– Неплохо. Коррекция, конечно нужна. Но идея стоящая. Ждите. Свяжемся с Вами.
«Как свяжетесь?» – подумал дед Ермолай. – «Телефон-то не спросили… Почтовым голубем разве? Письмо пришлёте? Или через Лексея?»
Сбывались мечты. Но радости почему-то не было.
– И ещё, – Рената посмотрела на Севостьяныча, – у Вас только рукописный вариант в наличии?
Он и не подозревал, что можно фиксировать мысли как-то иначе. Привык…
***
Шли дни. Бывало, пролетали со скоростью света, а то и тянулись нескончаемо. Сердце деда Ермолая то замирало, то учащённо билось в такт времени. Он ждал.
– Как же это? – спрашивал Севостьяныч у соседки. Совместные чаепития стали уже хорошей традицией. – Не успеваешь оглянуться – уже заря полыхает! А по вечерам порой сидишь, думаешь… Ночь долгая-долгая.
– Вы что ж, больше не пишете свои бумаги? – простодушно интересовалась старушка.
– Какие бумаги? А, бумаги! – дед Ермолай махнул рукой. – Это рассказы. О погоде, о природе, о жизни. О нас самих.
– Сами пишете?
– Пытаюсь.
Ангелина Фёдоровна подпёрла голову рукой. Она не понимала. Рассказы сочиняют писатели – важные, строгие. Ходит такой по комнате – хмурится, подсчитывает что-то, в окно смотрит, а потом одним прыжком бросается к столу внушительных размеров и строчит, строчит… В бытность свою почтальоном соседка деда Ермолая часто принимала на пункте выдаче пухлые конверты, чтобы передать их лично в руки. Одним из адресатов неизменно оказывался литератор Нижегородцев. Дверь открывала домработница.
– Всё сочиняет, отдохнуть некогда, – сокрушалась она. – Иван Демьяныч! Вам письмо!
– Ах, осторожнее! – откуда-то из глубины квартиры раздавался хрустальный голос-колокольчик.
«Не кормят его, что ли?» – размышляла Ангелина Фёдоровна. – «Слабый голосок…»
Писатель места работы, как правило, не покидал, поэтому пункт «лично в руки» не совсем точно отражал действительность. Конверты в кабинет приносила домработница. Однажды Ангелина Фёдоровна не застала её на привычном посту. Дверь в квартиру была не заперта.
– Входите, – прозвенел поэт, – сюда, пожалуйста.
Она пошла на голос и оказалась в кабинете. Худенький литератор сосредоточенно смотрел в пустоту.
– Вы что ж дверь не закрываете, – укоризненно сказала Ангелина Фёдоровна, – нынче времена такие…
Женщина искренне испугалась за поэта и потому перестала стесняться. Но он глянул со своего возвышения как-то раздражённо.
– Софья Филипповна отдыхает. У неё выходной. А у меня ремесло.
Ангелина Фёдоровна на всякий случай кивнула и поплотнее прикрыла за собой дверь…
А тут вот – дед Ермолай. Простой, добрый, синеглазый, в клетчатой рубахе.
– Подождём малость, – подмигивал он, – вдруг выйдет из всего этого толк? Сказать по правде, я и не знаю, верно ли пишу. Словно нашёптывает кто: «Расскажи, Ермолай Севостьяныч, что в сердце твоём делается, когда смотришь на эти поля!»
– Это конечно. Не хотите ещё чайку?
– Да Вы не слушайте меня. Заболтался совсем… Может, помочь чем? По хозяйству…
– Всё ладно, – Ангелина Фёдоровна куталась в шаль, – тепла только нет.
– Починять требуется?
– Нет-нет. Душевного тепла нет как нет.
– Ведь приезжали недавно Ваши-то…
Знакомиться с родными Ангелины Фёдоровны дед Ермолай тогда не стал. Зачем молодым его общество? Да и гостили недолго.
– Вот-вот, – соседка верно истолковала молчание Севостьяныча, – некогда им…
– Лексей скоро обещал заглянуть…
– И хорошо. Хорошо, когда все собираются вместе.
… Внук приехать не смог. Зато во вторник над забором показалась голова Серёжки. Тот сиял, будто начищенный пятак.
– Ермолай Севостьяныч! Письмо Вам! А конверт какой огромный, поглядите-ка!
