Леха уныло побрел назад, чуя нутром, что через титаническую по масштабам лужу все-таки придется переходить, и он в этом не ошибся. Он перешел ее и по переулкам добрел до Хитровской площади, ожидая удара ножом в спину. Когда-то он читал Гиляровского, но действительность разочаровала его. На первых этажах домов работали торговые ряды, где продавали что попало, от морковки до готовой одежды. Публика тут и впрямь, оказалась попроще. Было множество крестьян, похожих на Лёху внешним видом, и толпы пропитых личностей как с остатками образования на лице, так и без оных. Двух- и трехэтажные дома вокруг служили ночлежками, в которых крестьяне и останавливались, когда приезжали в Москву с товаром. Не только обозники и ремесленники, просто люди в сложных жизненных обстоятельствах жили тут годами, потому как дешево.
— Щековина, горло! — орала сиплым голосом неопрятная бабень, сидевшая неподалеку.
— Чем она тут занимается? — удивился Лёха, но его любопытство было удовлетворено быстро. К ней подбежал какой-то низенький худощавый парнишка и кинул ей монетку. Баба подняла зад с замотанного тряпьем горшка, который грела теплом своего тела, цапнула оттуда какой-то кусок и дала покупателю. Тот убежал прочь, заглатывая полученную снедь на бегу, а баба вытерла грязную руку с черными ногтями об одежду и снова села, сохраняя температуру местного фастфуда. Лёху замутило, и он отвернулся. Вот ведь гадость какая!
Массивный треугольный дом, явно доминирующий в этом месте, как он услышал, носил гордое название «Утюг». Он был ночлежкой, специально для таких, как он, бедолаг. На первом этаже располагался трактир, куда Лёха и направился. Есть почему-то хотелось, несмотря на то, что он уже как бы немножко помер.
В трактире оказалось на редкость скучно и тихо. Крестьяне и извозчики степенно хлебали из тарелок и, громко фыркая, пили чай. Никакого пьяного разгула и уголовных личностей видно не было. Врал, что ли, Гиляровский или, может, художественно приукрашивал? Непонятно.
Лёха сел за дощатый стол, к которому подбежал резвый паренек с пробором посередине головы.
— Обед: каша с маслом, кисель, щи с убоиной — семнадцать копеек. Если щи пустые — одиннадцать копеек. Чай — пять копеек пара.
— Неси с убоиной, — махнул рукой Лёха.
Денег дали только на пожрать! Права была Лилька: жадные жлобы у них в ведомстве. Еду принесли мигом, и уже минут через десять Лёха чувствовал себя сытым, и начал оглядываться по сторонам. Есть торопливо тут было не принято, поглощение пищи оказалось целым ритуалом, и на Петрова поглядывали с удивлением. Паренек подбежал к нему, чтобы забрать тарелки, а Лёха, показав ему гривенник, сделал выстрел наугад:
— Мне к самому как попасть?
Тот вздрогнул и воровато оглянулся, перекрестившись.
— К самому Иван Петровичу, что ли?
— К нему, — важно кивнул Лёха.
— Да они с тобой и разговаривать не стануть. Ты деревня, а они Почетный гражданин и домовладелец. Понял?
— Да, я думаю, будет, — уверенно сказал ему Лёха.
— Они в «Каторге» по вечерам бывають, — неохотно сказал половой, смотря на гривенник в неослабевающим интересом. В дешевом трактире с чаевыми было туго, тут за копейку набегаешься. Чай, не ресторан «Эрмитаж» и не Английский Клуб.
— Где эта «Каторга»?
— Да вон, — кивнул подбородком парень. — Подколокольный переулок, дом одиннадцать. Но, если разговор пустошний будет, я тебе, деревня, не завидую. Пойди, причастись перед этим, вдруг поможет.
Гривенник сменил владельца, а Лёха достал еще один из своих скромных запасов и снова показал его парнишке.
— Зеленые ноги — это кто?
— Это беглые с каторги, — судорожно сглотнул он. — У них голова бритая, не спутаешь.
— А зачем они это делают? — спросил майор.
— Так им там одну сторону бреють, чтобы приметные были, — пояснил половой. — Они когда бегут, то всю голову обстригають. Ехал бы ты домой, паря, а? К жене под бок, неровен час, вдовой оставишь.
— Как мне Ивана Петровича узнать, если что, — спросил майор.
— Да ты не волнуйся, они уже про тебя сами знають, — пугливо ответил половой и перекрестился. — Они завсегда знають, когда их всуе кто-то поминает.
1- Захухря — неряха, грязнуля.
2- Лободырный — недоумок.
— Бывай! — Лёха жестом переодетого миллионера бросил ему гривенник и вышел на свежий воздух. Огромный капитал в двадцать копеек с половиной давал уверенность в обеспеченном будущем, и Лёха коротал время, разглядывая типажи, что передвигались мимо него.
— Эй, деревня, побаловаться не хочешь? — спросила его какая-то малолетка, шмыгая носом.
— С тобой, что ли? — от всей души удивился Лёха.
— Ну да, — непонимающе посмотрела та на него.
— Да тебе лет-то сколько? — Лёха удивился еще больше.
— Замуж рановато, а для работы в самый раз, — нахально ответила та.
— Иди, девочка, в куклы играй, я не по этой части, — отправил ее Лёха восвояси.
— Тьфу, вот ведь лупень (1) залешанский (2). Понаехали тут, — и коренная москвичка с гордым видом удалилась. Видимо, для поиска менее разборчивых кавалеров.
