На перекрёстке меня догнал Воробьянов, молодой активист РОВС, постоянно околачивавшийся при фон Лампе. Мы встречались с ним раньше в церкви, но мой отец был 'деникинцем' и с 'врангелевцами' я дела не имел. Поэтому мы с Воробьяновым пересекались очень редко.
- Здравствуйте, Пётр! Вы уже слышали про войну? - запыхавшись, спросил он: - Это так здорово!
- Что же хорошего в том, что немцы напали на Россию, милостивый государь? - хмуро ответил я, не поздоровавшись.
- Ну что Вы, Гитлер, наконец, разгонит эту большевистскую сволочь, - глаза Воробьянова горели огнём. - Алексей Александрович сегодня сказал, что придя вслед за германской армией, мы принесём свет свободы порабощённой комиссарами стране!
- Идиот, идти освобождать Россию на немецких штыках? Посмотри на них! - я показал рукой на колонну марширующих эсэсовцев. - Вы думаете, что они дадут вам власть? Даже не мечтайте! Прав генерал Деникин, а вы со своим дурацким лозунгом 'Хоть с чёртом, но против большевиков', убирайтесь к этому самому чёрту! - я уже почти кричал.
- Предатель, большевик! Я всё расскажу Алексею Александровичу. Нас тысячи, а вас единицы! - голос Воробьянова сорвался на фальцет, после он попытался ещё что-то произнести, но только беззвучно открывал рот.
Я отвернулся от него и пошёл к центру. Вдруг моё внимание привлёк необычный гул, это не было похоже на шум двигателя аэроплана, но я поднял голову. Высоко в небе блестела маленькая точка летательного аппарата, за которой тянулся шлейф дыма. Сперва мне показалось, что произошла катастрофа и двигатель загорелся, но ровный полёт аэроплана говорил об обратном. Проходившие мимо меня берлинцы не обращали внимания на небо, оно их не интересовало, если не было сигналов воздушной тревоги. Постояв минуту, я продолжил свой путь к Курфюрстендамм. На Кудамме людей было намного больше, прохожие собирались у радиоточек в ожидании экстренных сообщений, но по радио передавали только марши.
В кафе было на удивление пусто, и никто не мог поделиться со мной новостями. Мне пришлось заказать у кёльнера чашечку кофе. Он здесь был натуральный, со сливками, но очень дорогой. Приготовившись растянуть эту чашечку на час-другой, я вытащил из кармана салфетку с записанными словами песни и начал по памяти подбирать музыку.
- Петя, что вы здесь пишете, надеюсь, вы не собираетесь стать репортёром или это место заразно? - Урсула фон Кардоф, ведущая страничку моды в 'Дойче альгемайне цайтунг', улыбалась мне своей дежурной улыбкой.
- Добрый день, Урсула, - я вежливо улыбнулся своей давнишней знакомой и сдвинул свою писанину на край столика. - Я жду ваших коллег, которые просветят меня о подробностях сегодняшних событий.
- Вы о войне? Я говорила о ней со своей подругой. О! Майн Готт, я вас не представила, - она обернулась к стоявшей рядом с ней красивой девушке.
- Мария, позвольте представить, это Пётр Михайлов, он тоже русский эмигрант, а познакомились мы на берлинском радио, у Гиммлера.
Глаза Марии широко раскрылись, и в них появился страх.
Мы с Урсулой засмеялись, переглянувшись:
- Нет. Не у того Гиммлера, у его брата Эрнста - главного инженера берлинского радио.
- Ну и знакомые у вас, - золотоглазая девушка фыркнула и бесцеремонно уселась за мой столик.
Урсула странно посмотрела на подругу и присоединилась к нам.
- Петя, а вы поэт, - Мария внимательно читала мои записи на салфетке.
- Нет, я ассистент звукорежиссёра на студии УФА.
- Какой странный у вас слог, - она обворожительно мне улыбнулась, не обратив внимания на мои слова.
-Это так необычно - побледневшие листья окна зарастают прозрачной водой... Это ваше?
- Это не я, это песня. Я услышал её сегодня по радио из России, там ещё было что-то странное про какого-то премьера Путина и пробки в Москве.
Её улыбка завораживала меня.
- Ерунда, - Мария внимательно посмотрела на меня. - Такой песни не может быть в Советской России, вы поймали Харбин и речь, наверное, шла о премьер-министре императора Пу И.
Перевернув листок, она удивлённо подняла брови:
- Вы и музыку записали? Скажите, Петя, а вы умеете музицировать?
Тут я понял, что для неё я буду всегда только Петей, и наваждение спало с меня.
Петя, Петя-петушок... Золотой гребешок. Кажется, так маман мне пела?
- Да, я немного играю на пианино.
- Отлично, я сегодня приглашена к Бисмаркам и беру вас с собой.
- Кстати, а меня зовут Мария Васильчикова, а то некоторые забыли все правила хорошего тона! - девушка весело поглядела на Урсулу.
Озадаченное выражение лица Урсулы, не покидало её, на протяжении всего нашего разговора с Марией. Она даже не пыталась прервать свою подругу.
- Очень приятно, Пётр, - пролепетал я, пытаясь понять, в качестве кого или чего меня пригласили на великосветскую вечеринку. Мне было известно про сестёр Васильчиковых, но светские круги, где они вращались, были для меня недоступны.
Когда мы встали из-за стола, я положил рядом с чашкой серебряную монету в две рейхсмарки. Кёльнер улыбнулся и подмигнул мне, когда пропустив дам, я выходил из кафе.
С Урсулой мы попрощались у нависшего глыбой, мрачного здания издательства 'Кениг'.
