Ева терпеть не могла, когда ей выкручивали руки. Бриджет была мошенницей, но и Ева не вчера родилась. К тому же речь шла о ее ребенке. Одри не могли исключить из школы. Еве потребовалось призвать все силы и самообладание, чтобы не перейти в режим Женевьевы и не сказать этой сучке, чтобы она отвалила по-хорошему.
– Дай мне пару дней, – отрывисто сказала Ева, крутанувшись на пятке. Положив руку на дверную ручку, она добавила: – Бессовестная ты, Бриджет.
– На кону будущее твоей дочери, – сказала Бриджет, затушив сигарету о подоконник. – Я делала и худшее за меньшие деньги.
– Ну хватит о твоей стрижке в стиле шлемофон, – огрызнулась напоследок Ева и, выходя, захлопнула дверь с такой силой, что затряслись петли.
Ева обнаружила Одри у стены с закрытыми глазами. Ноги в кроссовках
– Одри Зора Тони Мерси-Мур.
Глаза Одри распахнулись, и она прижалась к Еве, заключив ее в объятия.
– Мамочка, мне так жаль.
– Я стараюсь быть лучшей мамой, какой только могу. – Ева говорила больше с собой, чем с Одри. – Ну как мою дочь угораздило так вляпаться, что ее отстранили от занятий? Как?
– Прости! – прошептала Одри.
«Прости лампу не починит», – услышала она слова матери.
«Убирайся из моей головы!»
Ева схватила Одри за предплечье и повела ее в укромный уголок возле туалета для девочек. Она развернула ее так, что они оказались лицом к лицу.
– Я практически уверена, что ты разрушила чужой брак. Ты понимаешь последствия этого?
– Да! – воскликнула девочка. – Но мужья постоянно изменяют, и ничего. В каком-то смысле я как будто разрушаю патриархат?
– О, пора вылезать из пеленок. Дело не в патриархате.
– Ты говоришь, что всегда все дело в патриархате! – Одри заплакала. Слезы оставляли кляксы на ее конфетно-розовых румянах (единственный макияж, который ей разрешалось носить). Она выглядела совсем маленькой, как будто была первоклассницей, играющей с косметикой Евы.
– Ты понимаешь, что мне придется продать свою чертову душу, чтобы вернуть тебя в школу?
Кивая и всхлипывая, Одри заметила идущего по коридору одноклассника и быстро прикрыла глаза рукой.
– Я лишь прошу, – говорила Ева, – чтобы ты хорошо училась, преуспевала в искусстве, оставалась доброй и обнимала меня, когда мы смотрим ужастики. Разрушение твоей академической карьеры не вписывается в этот сценарий.
Блестящие от слез глаза Одри сузились. С головокружительной быстротой она перешла от грусти к ярости.
– Может быть, я хочу большего, чем хорошие оценки и ужастики, – сообщила она. – Я хочу быть бабочкой! Порхать, следуя за своим сердцем. Знаешь что? Я даже не люблю всякие там искусства. И занимаюсь живописью только потому, что у меня классно получается и тебе это приятно, так я исполняю
– Ты никогда не упоминала о маникюрном салоне!
– Ну, я о нем думала. – Одри шагнула в сторону, прижав кулаки к бедрам. – Слушай, я облажалась. Урок усвоен. Я не такая идеальная, как ты.
Ева вскинула руки.
– Ты знаешь, что я не идеальна.
– Идеальна! Потому что ты не живешь. Ты просто пишешь книги, которые ненавидишь, и одержима мной. У тебя нет бойфренда, ты не путешествуешь, не развлекаешься и не хочешь ничего сверх того, что имеешь. – Она вздохнула. – Ты пишешь о любви, но не хочешь ее обрести. Ты ничего не хочешь.
Еву пронзила мучительная боль.
– Как… ты смеешь обсуждать меня?
Распалившись, Одри не желала останавливаться:
– Вопрос: почему папа ушел? Он был недостаточно совершенным для тебя?
– Что?
– Ты не человек, – сказала Одри с презрением. – Ты робот.
Между ними воцарилась бесконечная, бьющая по вискам тишина. Еще один ребенок пронесся по коридору. На этот раз Одри отвернулась от матери, помахала рукой и улыбнулась. Но когда она встретилась взглядом с Евой и увидела ее выражение лица, то сникла. Ее бравада исчезла.
– Ты закончила?
Одри кивнула, охваченная сожалением.
– Ты права, – дрожащим голосом произнесла Ева. – Я робот. Робот, который устроил твою жизнь так, что у тебя есть свобода пробовать новое, устраивать черт знает что и все равно иметь дом, в который можно вернуться. Благодаря мне ты станешь бабочкой, неблагодарный… подросток.
Горячие слезы жгли ей глаза. Нет. Надо сохранять спокойствие.
– И еще! – воскликнула Ева, явно не в силах оставаться спокойной. – Когда мне ходить на свидания? Где взять время и силы? Я все отдаю тебе, малышка. Больше ни для кого не остается! Подумай об этом в следующий раз, когда облажаешься, а потом будешь с невероятно безрассудной наглостью критиковать мой жизненный выбор.
– Мамочка, я…
– Прости. Я знаю, – прошипела Ева. – У меня срок сдачи на носу. Мне надо идти, – сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти, но вдруг остановилась. – И верни мое кольцо, – сказала она, снимая его с пальца Одри.
Вот так Ева и оставила своего драгоценного ребенка в одиночестве в легендарных коридорах Чеширской подготовительной школы.
