– И правда, – сказала Эсме, прелестно проглатывая «р» на французский манер, и нахмурилась, – а если бы это была его собака? Что скажешь, Мерси? – обратилась она к двенадцатилетней дочке Кеннета и Элоизы. – Вот если бы твой папа явился однажды домой и объявил, что он убьет Джаспера, – спаниэль, лежавший на ковре, услышал свое имя и поднял голову, – просто потому, что он обещал Богу? Что бы ты делала?
Глаза Мерси сделались круглыми от ужаса, а губы задрожали, когда она посмотрела на собаку.
– Но… но… он так не сделает, – ответила она. Потом с сомнением взглянула на отца: – Ты ведь так не сделаешь, правда, папа?
– Но если бы ты уже дал обет Богу, – подсказала Эсме, глядя на Кеннета большими голубыми глазами. Хэл наслаждался выражением лица Кеннета. У Элоизы слегка порозовели скулы, и Хэл, предостерегающе кашлянув, – у него было ощущение, что он едет в повозке по краю утеса, решил вмешаться:
– Но ведь Иеффай не встретил собаку, правда? Что там случилось на самом деле? Напомни мне – я давно читал Ветхий Завет. – На самом деле он никогда его не читал, но Эсме любила читать Библию и пересказывала ему истории – с ее собственными неподражаемыми комментариями.
Старательно пряча глаза, Эсме перевернула нежными пальчиками страницу и прокашлялась.
Засмеявшись, она закрыла Библию.
– Не думаю, что я стала бы так долго оплакивать свою девственность. Я бы вернулась домой без нее, – тут она подняла глаза на Хэла, и в них сверкнула искра, которая зажгла его чресла, – и посмотрела, может, мой дорогой папочка уже передумал и не считает меня подходящей жертвой.
…Он сидел, закрыв глаза, тяжело дышал и смутно сознавал, что сквозь веки просачивались слезы.
– Ты сучка, – шептал он. – Эм, ты
Он так сидел, ровно дыша, пока это воспоминание и эхо ее голоса не побледнели. Открыв глаза, он обнаружил, что его подбородок покоился на руках, локти на коленях и что он глядел на коврик перед очагом. Дорогой коврик и в таком месте. Мягкая, белая шерсть, с ворсом, с семейным гербом Греев в центре и экстравагантными «Г» и «Э», вышитыми черным шелком с каждой стороны. Она сделала коврик своими руками для него – свадебный подарок.
Он подарил ей бриллиантовую подвеску. И похоронил вместе с ней и ее ребенком месяц назад.
Он снова закрыл глаза.
Через некоторое время он встал и прошел через холл в закуток, в котором устроил свой кабинет. Совсем маленький, словно яичная скорлупка, но ему и не требовалось много места – тесные пределы, казалось, помогали ему думать, закрывали от него внешний мир.
Он взял в руку перо и рассеянно погрыз его, почувствовав горьковатый вкус высохших чернил. Надо бы взять новое, но у него не было сил искать свой перочинный нож, да и какая разница, в конце-то концов? Джон не станет возражать против нескольких помарок.
