Снедаемый любопытством, Грей встал и открыл секретер. И точно, там лежала маленькая пачка исписанных листков, аккуратно перевязанных голубой лентой. Верхний листок был титульным – очевидно, мать точно задумала написать книгу. Название было простое – «Моя жизнь».
– Мемуары?
Том пожал плечами:
– Не знаю, милорд. Никто из слуг не читает по-английски, так что они не знают.
Грей разрывался между веселым удивлением, любопытством и некоторой неловкостью. Насколько он знал, жизнь его матери была довольно бурной, и он понимал, что знает далеко не все – по молчаливому обоюдному согласию. В его жизни тоже были вещи, о которых мать не знала, поэтому он уважал ее секреты. Впрочем, раз она решилась написать…
Он слегка прикоснулся к рукописи, потом закрыл крышку секретера. Еда, пиво и живая, освещенная свечами тишина в Касе Эчеваррии успокоили его тело и ум. Он мог придумать тысячу вариантов, но на самом деле сделать только одно: как можно скорее ехать на плантацию Вальдес и оценить ситуацию там, на месте.
Две недели – примерно столько – до прибытия британского флота. Две недели минус один день. С Божьей помощью достаточно времени, чтобы все уладить.
– Что ты сказал, Том?
Том складывал на столик пустую посуду, но тут перестал и ответил ему:
– Я спросил, какое слово вы сказали –
– Да, я слышал его от молодой леди, которую встретил по дороге, когда ехал из Кохимара. Ты знаешь, что оно значит?
– Ну, я знаю, как его объяснил Хуанито, – ответил Том, поборник точности. – Оно означает парня, который ленивый и не любит шевелиться из-за слишком больших яиц. – Том искоса взглянул на Грея. – Леди сказала это вам, милорд?
– Она говорила это мулу – во всяком случае, я надеюсь, что она обращалась к мулу. А не ко мне. – Грей сонно потянулся, так, что щелкнули суставы на его плечах и руках. – Ступай спать, Том. Боюсь, что завтрашний день будет длинным.
Выходя из комнаты, он задержался возле картины. Ангелы с крыльями были изображены грубовато, но, странное дело, эта простота делала их трогательными. Четыре ангела парили над младенцем Христом, спящим в яслях на соломе. А где спал сегодня Стаббс? На холодной земле в поле, в полутемном табачном сарае?
– Да благословит тебя Бог, Малкольм, – прошептал он и отправился искать свою кровать.
Деликатный кашель разбудил его утром, далеко не на рассвете. Возле постели стоял Том Бёрд и держал поднос с завтраком, дымящейся чашкой местного аналога чая и запиской от матери.
– Ее светлость встретила Родриго и Азил вчера поздно вечером, – сообщил Том. – Они спешно ехали назад, за ней, и так случилось, что она остановилась в той же гостинице, где они задержались, чтобы напоить лошадей.
– Она – моя мать – ехала ведь не одна? – От нее можно было всего ожидать, но в ее возрасте…
– О нет, милорд, – заверил его Том с легким укором. – Она взяла с собой Элену с Фатимой и трех крепких парней. Ее светлость не боится трудностей, но
Грей отметил, что Том особенно подчеркнул слово «она», что можно было воспринять как укоризненный намек ему, но решил это игнорировать и стал читать записку матери.
Грей вздрогнул от шока. «Лихорадка» было неопределенным словом, которое могло означать что угодно: от последствий чрезмерного пребывания на солнце до малярии. Даже «трехдневная лихорадка» была не так страшна, больного просто сотрясала дрожь. Но вот «желтая лихорадка» была грозной и определенной, как удар ножом в грудь. Армейская карьера была связана у него с северным климатом, к этой ужасной болезни он был ближе всего, когда – время от времени – видел в Кингстон-Харбор корабли с желтым карантинным флагом. Но он видел и как выносили трупы с тех кораблей.
У него похолодели руки, и он обхватил ладонью горячую глиняную чашку, дочитывая письмо.
