Семь камней полностью

Грей судорожно вздохнул несколько раз, прежде чем смог взять чашку и выпить чаю. Если мать ехала всю ночь, что казалось ему возможным, то теперь она могла уже быть на плантации. И встретить…

Грей еле слышно проговорил по-немецки грубое бранное слово. Поставил чашку и вскочил с постели, сунув письмо Тому – он не мог говорить связно, чтобы пересказать содержание.

Ему надо было отлить, и он сделал это. Такой элементарный акт вернул ему ощущение контроля, он задвинул посудину под кровать и выпрямился.

– Том, ступай и спроси, где тут найти поблизости доктора. Я сам оденусь.

Том посмотрел на него, но не с глубоким сомнением, как можно было ожидать после слов Грея. Он посмотрел терпеливо, как человек, проживший долгую и нелегкую жизнь.

– Милорд… – сказал он очень мягко и положил письмо на комод. – Не кажется ли вам, что, если бы ее светлость хотела, чтобы вы прислали доктора, она бы так и написала?

– Моя мать не верит докторам. – Грей тоже им не верил, но, черт побери, что еще мог он сделать? – Это еще не значит, что какой-нибудь доктор не… поможет.

Том смерил его долгим взглядом, затем кивнул и вышел.

Джон действительно мог одеться и сам, но его руки дрожали так сильно, что он решил пожертвовать бритьем. Ужасный парик Малкольма лежал на комоде рядом с письмом матери, похожий на дохлое животное. Стоит ли его носить?

«А что?» – подумал он. От доктора он не скроет, что он англичанин. Правда, к доктору он мог послать Хасинто. Но, черт побери, он не мог торчать дома и ничего не делать. Он взял остывшую чашку и выпил ее горьковатое содержимое. Господи, что это была за гадость?

Он втер в открытые участки кожи мазь на кокосовом масле, которую принес Том, расчесал волосы и просто перевязал их лентой, после чего вышел посмотреть, что выяснил Том у других слуг.

Они были во дворе, который, казалось, был центром дома. Но обычная веселая болтовня как-то приутихла. Увидев Грея, Ана-Мария перекрестилась и сделала реверанс.

– Lo siento mucho, señor,[68] – сказала она. – Su madre… su prima y los ninos[69]… – Она грациозно махнула рукой от себя, объединив в этом жесте его мать, Оливию и детей, затем к себе, обозначив всех слуг вокруг нее, и приложила ладонь к сердцу, глядя на Грея с большим сочувствием. – Tenemos dolor, señor.[70]

Грей ясно понял ее, хоть и не каждое слово, и низко поклонился ей, а выпрямившись, кивнул остальным слугам.

– Muchas gracias… – Señora? Señorita? Замужем она? Он не знал, поэтому просто повторил: – Muchas gracias, – еще выразительнее.

Среди слуг Тома не было. Вероятно, он пошел к Хасинто поговорить насчет докторов. Джон еще раз поклонился слугам и повернул к дому.

В передней части дома звучали голоса: кто-то тараторил по-испански, иногда в этот монолог вклинивалось удивленное возражение Тома. Заинтересовавшись, Джон прошел через sala в маленькую прихожую и обнаружил там Хасинто и Тома, блокировавших входную дверь. За дверью слышался взволнованный женский голос, произносивший его имя.

– Necessito hablar con el Señor Grey! Ahorita![71]

– Что происходит? – резко спросил он. Слуги повернулись к нему, и он увидел желтую бандану и взволнованное лицо Иносенсии.

Воспользовавшись моментом, она проскользнула между дворецким и Томом, выхватила смятую записку из-за пазухи и сунула в руку Грея. Потом упала на колени и вцепилась в полы его камзола.

– Por favor, señor!

Записка была мягкая от пота, чернила расплылись, но пока еще можно было ее прочесть. В ней не было ни обращения, ни подписи, и она была очень короткой.

«Старик, меня сцапали. Шар на твоей стороне».