– Скрата не удержать, – заговорил Рогонорот, извечно терпеливый, – даже Дарованию, как ты, Вракилайт.
– Призыв – такое же искусство, как и прочие. Предложенная сила, взятая Мена.
– Ты говоришь о призыве живого, мыслящего создания, – возразил Морак. – Какую Мену за подобное ты можешь предложить?
– Госпожа Негоциант не хочет от нас Мены.
Гомон затих. Взгляд Вракилайта остановился на мне. И за ним повернулись все остальные.
– Она ждет, чтобы мы кое-что ей вернули.
Свет исчез.
Огонь.
Молния.
Звук столь яростный, что содрогнулись стены.
Я видела их вспышками, осколками разбитого окна. Занземалфан, обратившись черным змеем, отлетел в сторону от взмаха моей руки. Гришокта взвыл, и воздух сотрясла волна звука, что вырвалась из его рта, но утихла под ударом грозы. Гальтафамора швырнула цветные охранки, но они, вспыхнув, осыпались пеплом, и пламя охватило ее саму. Джиндунамалар бросился в сторону. Джиндунамалар прыгнул. И его клинок…
Ударил.
Я судорожно вдохнула.
Меня окутал мрак.
А потом… был свет.
Не солнце. Не фонарь. Этот свет взорвался в темноте надо мной пурпурным ореолом. Холод камня просачивался в тело. Кровь дрожащими каплями вытекала из порезов на щеке, на животе, на ногах и лениво улетала вверх, к небу. Свет стал ярче. Кровь растворилась в его ореоле.
И оно вышло наружу.
Оно стояло на неверных ногах. Оно открыло пасть шириной в шесть ладоней. И запело пронзительным разноголосым визгом.
И свет померк.
Я открыла глаза. Я бежала по залам, истекая кровью. Повсюду кричали.
Темнота.
Свет.
Я ползла по камням. Слишком много крови. Дыхание кончилось. Я не могла лететь. Я умела летать. Почему я не могла?
Темнота.
Свет.
Я рухнула без сил подле короны. Подняла взгляд, всмотрелась в медные шипы. И они мне усмехнулись.
Темнота.
Темнота.
Темнота.
Однажды я разделалась с особенно трудным убийством. Получила денежки и той же ночью отправилась отмечать победу с очень крепким мужиком и еще более крепким вискарем. И тут вдруг выяснилось, что убитый – военачальник с юга Плевел – на самом деле не умер и явился мне отомстить. И вдобавок очень крепкий мужик – это его родной брат. А во мне уже плещется две бутылки дешевого пойла.
В общем, обменялись мы словами и пулями, и на следующий день я очнулась одна, в окружении трупов, с двумя кровоточащими дырками, которых, когда я вырубилась, во мне еще не было, и жутким похмельем, которое, судя по ощущениям, пыталось прорубить себе топором путь наружу из моей черепушки.
Так вот, сейчас дело было еще хуже.
Я распахнула глаза и заорала. Вернее, попыталась. Изо рта вырвалось задушенное бульканье. Ни дыхания, ни голоса, только шевеление внутри. В животе, как будто там обосновалось существо, отрастившее когти и зубы и теперь выбирающееся на волю. Кровь отхлынула от конечностей, замерзших и онемелых.
Не знаю, как я нашла силы перевернуться на живот, а потом встать на четвереньки. Градом хлынули слезы, густые и вязкие. Меня крутило сухим позывом; тело изо всех сил пыталось что-то исторгнуть. Пальцы впивались в ковер так яростно, что пошла кровь. Что-то выскользнуло из желудка и потекло вверх к горлу, упрямо цепляясь, извиваясь, стремясь выбраться.
Я еще никогда не была так рада проблеваться.
Оно – ну, я понятия не имела, как еще назвать бесформенное густое месиво – вывалилось из меня комком; его фиолетовый цвет превратился в уродливое красновато-желтое мерцание. Оно злобно зашипело и попыталось уползти, оставляя на ковре след из крови и желчи. А затем, дернувшись, замерло и растеклось вонючей лужицей.
Я повалилась рядом, лихорадочно хватая воздух ртом и пытаясь загнать его в легкие.
Мертварево – это не алхимия. Это живое существо, чистая суть мага. Исцеляет она неприятно. Глотать его – мерзко. А потом, в конце концов, ему придется выбраться наружу. И это гораздо отвратительнее.
Однако именно оно, насколько я понимала, и помогло мне остаться в живых.
Фешу приправили алхимией. Из-за нее у меня размяк мозг, а слова потекли изо рта как слюни. Скорее всего, она должна была продержать меня без сознания гораздо дольше – возможно, вечно. Однако мертварево впитало его и сожрало, а теперь лежало на ковре в луже моей крови.
Ух, я везучая, а?
Алотен ведь про мертварево не знал.
Вспоминать о случившемся было больно. Потому что о нем, о тех словах, что притворялись искренними, о том лице, что притворялось неравнодушным, я не могла думать без ярости, которая ударяла в голову и заставляла ее ныть. Но не могла не думать.
Он меня предал. Он вытянул мысли из моей головы, сорвал слова с губ. И теперь он найдет Рикку, а за ним – Враки.
И Враки умрет как известный преступник, человек, что почти сверг Империум, он сгниет в тюрьме, пока газеты и книги будут прославлять его жизнь. И нигде не напишут ни строчки о жизнях, которые он украл, о крови, которую он пролил.
Единственная справедливость для него – погибнуть от моей руки, одиноким, забытым, истекающим кровью на песке. А для этого мне нужно добраться до Рикку раньше Алотена.
