Ты почувствовал, как начинаешь задыхаться, как и Тебя сковывает этот страх. Если в больнице постоянно пахло хлоркой и лекарствами, то здесь был лишь ощутимый запах смерти. У Тебя закружилась голова. Ты смотрел на смерть широко открытыми глазами и впервые не мог понять, что же она такое.
Что такое смерть?
Что такое, спрашиваешь ты?
Тери, ты, разве, не помнишь?
Ведь Джонни умер, и ты был уверен, что знаешь... все знаешь о смерти!
Джонни? А кто это...
Прости...
— Тери? Что-то случилось? — голос Мифи вывел Тебя из ступора. Ты не сразу понял, что уже несколько минут стоишь посреди дороги и смотришь на молодого парня в инвалидной коляске, играющего со своей собакой. Кажется, он был парализован и мог управлять лишь левой рукой. Парень бросал рыжей собаке маленький мячик, а пес, заливисто лая, бежал за мячиком, находил его, брал в пасть и, виляя пушистым хвостом, приносил своему хозяину. Причем сначала пес клал мячик у ног своего хозяина, видимо надеясь на то, что парень сможет, как в старые добрые времена, сам нагнуться и взять его. Но больной на это лишь грустно улыбался. Тогда пес вновь брал мячик в зубы и перекладывал его уже прямо в руку своему хозяину. Новый бросок и все повторялось снова. Не то чтобы пес был так глуп, и поэтому каждый раз, сначала приносил игрушку к ногам парня... О нет... Наоборот... Он был слишком умен...
Тебя это напугало... Эта безнадега и отчаянье, что читалась во всей этой на первой взгляд совершенно безобидной сцене. Это Тебя так впечатлило, что Ты застыл и не мог оторвать взгляда от этого парня и его собаки ровно до тех пор, пока к Тебе не подошла Мифи.
— Ничего, — пересохшие губы сами собой прошептали это, но прозвучала кинутая тобой фраза настолько фальшиво, что Ты брезгливо поморщился. Девочка же внимания никакого на это не обратила, лишь зацепилась за рукав Твоей серой вытянутой кофты и повела за собой. Ты был уверен, что Хоспис мало чем отличается от больницы. Но и здесь Ты оказался не прав. Вы зашли в большое белое здание, но оказался Ты не в шумной больнице, а скорее в вакууме. Не было ни единого звука. Лишь длинные белые коридоры с сотнями дверей, лишь серые лестницы, лишь тихо жужжащий белый лифт и ни единой души. Казалось, что Ты попал в какое-то заброшенное здание.
— Почему здесь... так тихо? — эта тишина Тебя угнетала и давила, от нее Тебе хотелось убежать, спрятаться, или начать громко говорить, только бы разорвать ее. Тишина пугала Тебя, кажется, даже больше, чем запах смерти, витающий здесь и пропитавший собой абсолютно все.
— Полная звукоизоляция... чтобы больные не мешали друг другу... своими... криками, — выдавила из себя Мифи, — я тоже не сразу смогла к этому привыкнуть, — уже тише добавила она.
Вместе вы поднялись на седьмой этаж, а там, среди совершенно одинаковых и ничем не отличающихся друг от друга дверей, выбрали одну. Лишь щелкнул замок открывающейся двери, как Тебя буквально накрыл шквал звуков: болезненные крики, суета бегающих вокруг больного медсестер и врача, шуршание капельниц и лязг стеклянной посуды.
Мужчина, брат Мифи, выгибался на кровати, судорожно дышал, почти рычал, хватаясь сводящими судорогой руками за спинку кровати. Мифи сначала испуганно отпрянула, но затем поспешила за своими уверенно зашедшими в комнату больного родителями. Но Ты не сдвинулся с места. Тебе там делать было нечего. Ты не был тем, кто имел право наблюдать эвтаназию человека, которого так любили Мифи и ее родители. Не просто потому, что Ты был посторонним. Ты стоял посреди коридора и все четче осознавал одну единственную истину: Тебе было наплевать на этого человека. Плевать на его муки. Ты видел искаженное болью лицо, Ты видел панику медсестер, Ты видел все это, но ничто не трогало Твое сердце.
Сердце?
Что это?
То, чего мы лишились...
То, что мы потеряли в тот день, когда увидели Джонни с пистолетом в руках...
А было ли оно у нас вообще?
Являлось ли сердце чем-то большим, чем просто орган, перекачивающий кровь в нашем теле?
Кто знает...
Дверь захлопнулась, а за ней остались и все эти страшные звуки. Ты остался в полной тишине. В полной всепоглощающей тишине посреди пустынного белого коридора.
“Интересно как скоро все это закончится?” — задался Ты вопросом, сам не совсем понимая, о чем же Ты говоришь? Об эвтаназии? О болезнях? О мире? О своей жизни? О чем же?
«Cogito, ergo sum — Мыслю, значит, существую» — это было сказано Рене Декартом...
