Ты и сам не сомневался, что вернешься сюда, и ваш разговор продолжится. Почему? Ты и сам не мог ответить на этот вопрос. То, что творилось с тобой, Ты не мог объяснить, но ее глаза, ее голос... отпечатались где-то в глубине твоего сознания. Впрочем, сейчас тебе надо было думать не об этом. Выйдя в коридор, первое, что ты увидел, эту плачущую Мифи. Все уже закончилось и теперь ее брата на носилках несли к первым этажам. При хосписе был свой крематорий, что было очень удобно. За еще не остывшим телом парня последовали его родители. Хотела пойти и Мифи, но ты не дал ей сделать и шага, быстро подошел к подруге и обнял ее сзади за плечи. Ты ничего не говорил, потому что просто не мог найти слов утешения. Ты помнил, как было, в свое время, плохо тебе, и понимал, что слова здесь являются скорее раздражителем, чем успокоительным. Сначала Мифи не шевелилась, а затем внезапно разревелась в голос. Повернулась к тебе, уткнулась тебе в плечо. Ты же только и мог, что гладить ее по голове и шептать какие-то лезущие в голову странные глупости про Бога, ангелов, мир и перерождение, про то, что в следующей жизни ее брат наверняка станет властелином какой-нибудь крутой галактики, где на одного мужчину приходится по десять цыпочек. Ты говорил и говорил, сам не осознавая, что за чушь несешь. Но Мифи, почему-то на Твои слова лишь кивала, и иногда сквозь ее слезы Ты слышал нервный, но все-таки смех.
— Спасибо, мне стало легче, — поблагодарила она Тебя через пару минут, высвободилась из твоих объятий и побежала вниз к родителям.
Что я только что делал?
Что я только что говорил?
Впервые Ты осознал, что людям можно помочь не только умничая и ломая их изнутри во имя их блага, как тебе казалось. Иногда... иногда лучше вести себя глупо...
Ты приходил к Вайлин почти каждый день. Было в ней что-то, что никак не мог приобрести Ты. Ее жажда жить тебя завораживала, пленяла, и не хотела отпускать. Она рассказывала тебе о своих мечтах, делилась впечатлениями от увиденного в окне, будь это опавший желтый лист клена, или же какая-то странная птица с голубым оперением. Она радовалась любой мелочи, причем радовалась так искренне, что тебе оставалаось ей лишь завидовать. Завидовать и восхищаться. Она заставила тебя вновь поверить в людей, посмотреть на мир иначе, она заставила тебя свернуть с того угнетающего скучного пути, на который ты когда-то ступил.
Но с каждым днем блеск в ее глазах становился все слабее, и настал тот день, когда этот блеск исчез вовсе. Ты зашел в ее комнату... Она даже поприветствовала тебя... дала очередной мандарин, уверенная в том, что на этот раз он понравится тебе точно. Затем она сказала, что устала и хочет спать... всего лишь закрыла глаза... всего лишь остановилось сердце. Ты смотрел на нее, как когда-то смотрел на Джонни... Ты стоял и плакал, но чувствовал совсем не то, что чувствовал тогда в комнате Джонни.
— Спасибо, — шептал ты, — спасибо тебе, ты спасла меня... Спасибо, спасибо, спасибо! — в комнату ворвались врачи и начали делать Вайлин массаж сердца. Они еще боролись за ее жизнь, но ты знал, что все кончено.
— Спасибо, — повторил ты и вышел из ее комнаты.
Тех, у кого не осталось родственников, хоронили на небольшом кладбище при хосписе. Хотя, конечно же, это кладбище отличалось от тех, что были когда-то раньше, когда людей еще хоронили в земле. Могила Вайлин состояла из маленького надгробия, на котором обычно высекали то, что завещал написать покойный. На сами похороны Ты прийти не решился. Пришел к ней только через неделю и, усевшись у надгробия, прочитал несколько слов на камне, которые были адресованы, конечно же, тебе: “Мой дорогой друг, я верю, ты разукрасишь этот мир в те цвета, в которые захочешь сам! Ты способен на это как никто другой!”
— Хочу в ядовито-розовый! — воскликнул ты, — или нет... в голубой! Хотя, постой... вот дом одного гавнюка из школы я бы точно в пурпурный раскрасил, дабы знал, как ко мне приставать! Да-да! А вот девочке из параллельного класса, которая мне, к слову сказать, очень нравится, я бы разукрасил всю улицу в фиолетовый! Мне сказали, что это ее любимый цвет, так что... А мне нравится оранжевый... и знаешь... тот мандарин, что ты мне дала в последний раз, он был очень вкусным... странно правда?! Ты полностью изменила меня... Может в действительности ты не человек, а? Богиня? Точно богиня! Я не верил в Бога... но теперь буду верить во все! И в тебя в первую очередь!
— Эм... — твой разговор с надгробьем прервал мужской бас. Ты вздрогнул, но все же обернулся на голос. Окликнул тебя, как оказалось, мужчина в белом халате, что был врачом Вайлин, — Вы Тери Фелини, если я не ошибаюсь? — осведомился он.
— Да, это я, — с опаской кивнул Ты, — только не говорите, что она задолжала хоспису, и я теперь до глубокой старости должен расплачиваться с ее долгами! — воскликнул ты, на всякий случай прячась за надгробие, — Если это действительно так, я воскрешу тебя для того чтобы придушить! — прошипел Ты уже надгробию.
