Иногда в жизни наступает худший день, после которого приходится учиться жить заново.Клементине удаётся выстроить для себя чёткий план, чтобы уберечь своё сердце: много работать, найти достойного человека для любви и не забывать стремиться к луне. Последний пункт звучит глупо и явно метафорично, но её тётя всегда говорила, что нужна хотя бы одна большая мечта, чтобы двигаться дальше. И в течение последнего года этот план срабатывал без сбоев. Почти. Любовь — самый сложный пункт, потому что Клементина боится подпускать людей слишком близко: её сердце может не выдержать.Но однажды в кухне квартиры покойной тёти она встречает незнакомца. Мужчину с добрыми глазами, южным акцентом и слабостью к лимонным пирогам. Такого, в которого когда-то она влюбилась бы без памяти. И, возможно, снова влюбляется.Только он живёт в прошлом. Семь лет назад, если быть точной. А Клементина, в буквальном смысле, живет в его будущем.Тётя всегда говорила, что эта квартира — разрыв во времени, место, где мгновения смешиваются, словно акварельные краски. И Клементина понимает: стоит ей поддаться чувствам, и она окажется в ловушке.Ведь дело не во времени. А в его правильном моменте.
Моя дорогая Клементина
«Эта квартира волшебная», — однажды сказала тётя Аналия, сидя в своём кресле с высокими боковинами цвета яйца малиновки, с волосами, заколотыми серебряной шпилькой в форме кинжала. В её глазах мелькнул озорной огонёк, словно она подначивала меня спросить, что она имеет в виду. Мне только что исполнилось восемь, и я была уверена, что знаю всё.
Конечно, эта квартира была волшебной. Моя тётя жила в старинном доме на Верхнем Ист-Сайде, с каменными львами на карнизах — наполовину разрушенными, едва державшимися на углах. Всё в этом месте было волшебным — как утренний свет заливал кухню, золотистый, как яичный желток. Как в кабинете помещалось больше книг, чем казалось возможным: они сползали с полок, громоздились у дальнего окна так высоко, что почти заслоняли весь свет. Я разглядывала чужие миры в узорах кирпичной стены в гостиной. Ванная с её высоким окном и матовым стеклом, отражавшим радугу на стенах небесного цвета, и старинной чугунной ванной на изогнутых ножках была идеальным местом для рисования. Там мои акварели оживали — краски стекали с кистей, создавая пейзажи далёких стран, где я никогда не была. А по вечерам луна за её спальнями окнами казалась такой близкой, что я почти могла её поймать.
Квартира, безусловно, была волшебной. В этом меня никто не смог бы разубедить. Я просто думала, что дело в моей тёте — в том, как она жила, широко и смело, заражая своим духом всё, к чему прикасалась.
— Нет-нет, — сказала она, лениво взмахнув рукой с зажатой в пальцах зажжённой сигаретой Мальборо. Дым выплывал в открытое окно, колыхал двух голубей, ворковавших на подоконнике, и растворялся в безоблачном небе. — Я не в переносном смысле, моя дорогая Клементина. Ты можешь мне сразу не поверить, но я обещаю — это правда.
Потом она наклонилась ближе, и её озорство сменилось улыбкой, сверкавшей в карих глазах, и она поведала мне одну тайну.
Моя тётя говорила: «Если не вписываешься — притворяйся, пока все не поверят, что ты на своём месте.»
Она также советовала всегда держать паспорт обновлённым, сочетать красное вино с мясом, а белое — со всем остальным, искать работу, которая радует не только ум, но и сердце, никогда не упускать шанс влюбиться, потому что любовь — это, прежде всего, вопрос правильного момента, и всегда гнаться за луной.
Всегда, всегда гнаться за луной.
Похоже, для неё это сработало, потому что, где бы она ни находилась в мире, она была как дома. Она шагала по жизни так, словно принадлежала любому обществу, на чьих вечеринках никогда не числилась в списке гостей, влюблялась в каждое одинокое сердце, которое встречала, и находила удачу в любом приключении. Она обладала той особой харизмой — туристы за границей просили у неё дорогу, официанты консультировались по винам и виски, а знаменитости расспрашивали её о жизни.
Однажды, когда мы с тётей были в Лондонском Тауэре, мы случайно оказались на закрытой вечеринке в Королевской капелле Святого Петра в оковах — и каким-то образом сумели там остаться, всего лишь удачно сделав комплимент и дополнив образ дешёвым, но эффектным колье. Там мы познакомились с каким-то принцем, то ли Уэльским, то ли Норвежским, не помню, который подрабатывал диджеем. Остаток вечера у меня в памяти расплывался, потому что я явно переоценила свою стойкость к слишком дорогому скотчу.
Но с моей тётей любое приключение было таким. Она умела быть своей где угодно.
Не знаешь, какой вилкой есть на официальном ужине? Повтори за соседом. Потерялся в городе, где живёшь всю жизнь? Притворись туристом. Слушаешь оперу впервые? Кивай и замечай, как потрясающе исполнен вибрато. Сидишь в ресторане с мишленовской звездой, запивая обедом бутылку красного вина, которая стоит дороже твоей месячной аренды? Сделай вид, что пробовал и лучше.
Хотя в этом случае — да, пробовал.
Двухдолларовое вино из Trader Joe's было лучше. Но зато закуски стоили каждого потраченного цента: финики, завёрнутые в бекон, жареный козий сыр с лавандовым мёдом, оладьи из копчённой форели, таявшие во рту. Всё это в очаровательном небольшом ресторане с мягким жёлтым светом, окнами нараспашку, чтобы внутрь проникал шум города, плющом и папоротниками, свисающими с бра над нами, и прохладным потоком воздуха от кондиционера, ласкавшим наши плечи. Стены отделаны красным деревом, мягкие кожаные диваны, которые в такую жару, если не быть осторожной, могли бы оставить след на коже. Атмосфера камерная — столики расставлены достаточно далеко, чтобы мы не слышали чужих разговоров, только приглушённый ритм кухни на фоне.
Если бы ресторан мог флиртовать, я бы уже потеряла голову.
Мы с Фионой и Дрю сидели за небольшим столиком в «Оливковой ветви» — ресторане с мишленовской звездой в Сохо, куда Дрю мечтала попасть всю неделю. Я не фанатка затяжных обедов, но сегодня была пятница, лето, да и к тому же я была должна Фионе одолжение после того, как сорвалась с просмотра пьесы, на которую Дрю так хотела пойти.