— Еда — это искусство. Идеальное блюдо — это не просто то, что ты ешь, а то, чем ты наслаждаешься. В кругу друзей, семьи, даже незнакомцев. Это опыт. Ты пробуешь, чувствуешь, переживаешь историю, рассказанную через сочетание вкусов, которые раскрываются у тебя на языке… Это магия. Это романтика.
— Романтика? Серьезно?
— Абсолютно, — ответил он почти благоговейно. — Ты же знаешь, о чем я. Чизкейк, о котором ты мечтаешь еще несколько часов спустя. Мягкий свет свечей, тарелка с сыром и хороший бокал вина. Опьяняющая насыщенность густого рагу. Воздушные обещания золотистой булки бриошь.
Страсть в его голосе была заразительна. Я с трудом сдержала улыбку, пока он рисовал для меня эту картину словами, жестикулируя в воздухе, увлекаясь все больше и больше. Его радость заставила мое сердце сжаться — не от грусти, а от какого-то странного, незнакомого мне прежде чувства. Тоски по тому, чего я никогда не испытывала.
— Лимонный пирог, от которого сводит зубы от удовольствия. Или кусочек шоколада в конце вечера — мягкий и простой.
Он резко встал из-за стола, открыл холодильник, что-то достал и бросил мне.
Я поймала. Завернутый в фольгу шоколад.
— Романтика, Лимон, — сказал он. — Понимаешь?
Я повертела шоколад в пальцах. Нет, подумала я, глядя на этого странного рыжеволосого парня в растянутой футболке и потертых джинсах, с татуировками веточек кинзы и других трав на руке. Но, возможно, мне бы хотелось понять.
И это была опасная мысль.
У меня тоже были запоминающиеся приемы пищи, но я бы не назвала ни один из них романтическим — по крайней мере, не в том смысле, о котором говорил он. Бег по аэропорту с бургером в одной руке и посадочным талоном в другой. Поздние ужины под навесами во время дождя, потому что внутри не было мест. Пряные крендели, купленные у уличных торговцев. Круассаны из безымянных пекарен. Вчерашний обед в «Оливковой ветви» с вином, которое оказалось слишком терпким.
— Видимо, я просто никогда не ела идеального блюда, — наконец сказала я, кладя шоколад на край стола. — Мне всегда казалось, что я не на своем месте в таких вот заведениях, о которых ты, наверное, говоришь. Постоянно боюсь выбрать не ту ложку, заказать не то блюдо или… не знаю. Неправильно подобрать вино к мясу.
Он покачал головой.
— Я не об этом. Ресторан не обязательно должен быть дорогим, с тарелками, на которых больше соусов, чем самой еды…
— Чего?
— Вот именно. Это неважно. Вкусную еду можно найти и в семейных заведениях, и в мишленовских ресторанах.
— И в первом случае требуется меньше утягивающего белья. Или, вот идея — можно просто остаться дома и съесть бутерброд с арахисовой пастой и джемом.
— Можно. Но что, если бы это был твой последний ужин?
Я моргнула.
— Ух ты, резко как-то.
— Ты бы все равно осталась дома и съела этот бутерброд, если бы знала?
Я нахмурилась, задумалась. А потом кивнула.
— Думаю, да. Моя тетя всегда делала мне такие бутерброды, когда я приезжала к ней в гости, потому что готовить она не умела. Она всегда намазывала больше арахисовой пасты, чем джема, так что он неизменно прилипал к нёбу…
Он резко выпрямился.
— Вот оно! Идеальное блюдо.
— Не сказала бы, что оно идеальное…
— Но ты бы выбрала его в качестве последнего?
Он был прав.
— О, — выдохнула я, наконец поняв. — Значит, дело не в еде, а в…
— В воспоминаниях, — закончили мы вместе.
Его улыбка стала чуть более кривой, чуть более теплой, и глаза засияли.
Я почувствовала, как краска снова приливает к щекам.
— Это то, что я хочу создать, — сказал он, опираясь локтями о край стола. Рукава футболки плотно облегали его бицепсы. Не то чтобы я смотрела. Конечно же, нет.
— Идеальное блюдо.
Может, это была хорошая еда. Может, три бокала вина. Но мне вдруг показалось, что он действительно сможет это сделать. А может, уже сделал.
Я попыталась представить его в форме шеф-повара, в белом кителе, натянутом на плечи, скрывающем хаотично разбросанные по рукам татуировки. Но картинка никак не складывалась. Он не выглядел как человек, который живет по обычным правилам. Скорее, как исключение из них.
Он развернул шоколад, бросил его в рот и оставил таять на языке, перекатив за щеку.
— А ты?
Я выпрямилась.
— Что я?
— Почему ты решила стать литературным агентом?
— Просто… решила, наверное.
Он поднял бровь. Причем это была очень выразительная бровь. Раздражающе выразительная. Обычно, когда парни узнавали, кем я работаю, они просто кивали и сразу переходили к чему-то другому.
— Как ты к этому пришла? — спросил он. — Ты ведь училась на искусствоведа, верно? Значит, не с детства мечтала об этом.
— Нет… — призналась я, опустив взгляд и сосредоточившись на сколотой краске на желтом столе. Провела ногтем по этому месту, открывая темное дерево под слоем лака. — Просто… летом после выпуска мы с тетей отправились в путешествие по Европе.
В этом году. В то самое лето, когда он жил в этой квартире. Я не знала, почему вдруг рассказываю ему все это. Я же вроде решила раньше, что не буду.