Сегодня во время обеда Уилл обратился ко всем с пространной речью, из которой я понял, что он призывает нас не слишком распространяться перед прессой относительно гибели Тима. Из его предыдущих высказываний я знал, что он, естественно, опасается негативной реакции на это событие со стороны Общества охраны животных, которое уже высказывало свое отрицательное отношение к нашей экспедиции. Все молчаливо согласились, а я еще раз заметил, что не думаю, что кто-нибудь поднимет вопрос о Тиме, во всяком случае на ожидаемой пресс-конференции на холмах Патриот.
Вечером температура была минус 33 градуса. Вот что значит два дня хорошей погоды! Мы отвыкли от низких температур, изнежились совершенно: всего-то минус 33, а мы мерзнем! Ну куда это годится! Радиосвязи по-прежнему не было, нас не слышали, но по реакции Крике мы поняли, что наши коротенькие записочки, посылаемые по спутниковому каналу связи, достигают цели. Например, вчера вечером я отправил в космос записку Крике с просьбой связаться с Ленинградом и сообщить моим домашним, что у нас все в порядке. И вот сегодня вечером Крике передал, что исполнил это космическое поручение. Двадцатый век! Сначала невидимые радиоволны доносят до невидимого спутника из невидимой, затерявшейся в бескрайних снегах палатки невидимые буковки, затем этот спутник незаметно роняет эти буковки где-то в районе Парижа, там вечно занятый, деловой Стеф, директор парижского офиса, извлекает эти буковки из компьютера и по телефону, телефаксу или телексу, а может быть, и по всем трем сразу передает их в Чили в Пунта-Аренас вместе с нашими координатами. Здесь уже наступает очередь Крике вмешаться в дело, и он каждый вечер в 21 час выходит в эфир и, тщетно дожидаясь ответа, по нескольку раз повторяет нам все то, что узнал. Так этот волшебный круг замыкается… Двадцатый век!
Сегодня решили лечь спать пораньше, но это непросто — хочется как можно дольше продлить блаженное состояние истомы, наступающей после вкусного ужина в теплой уютной палатке под гудение примуса, распространяющего вокруг теплые, живительные волны. Невыразимо приятно лежать поверх мешка, вытянув уставшие за день ноги, и, подложив руки под голову, слушать с полузакрытыми глазами свист ветра за стенками палатки, воскрешать в памяти лица любимых и как бы перелистывать заново страницы той далекой жизни, до которой еще оставалось около четырех месяцев трудной дороги длиной четыре с половиной тысячи километров. Но усталость берет свое, и потому скоро я перемещаюсь параллельно самому себе в спальный мешок и засыпаю. Лагерь в координатах: 78,5° ю. ш., 87,1° з. д. За день пройдено 23 мили.
Вид на гору Винсон. Как мы заблудились. Предательство тени. Гигантский слалом Уилла. Душ или кофе? Конечно, душ! Встреча с Месснером. Снегоход — хорошо, а собаки?… Русский балет с завязанными глазами. И самый юный состарился. Последний привет Кинга.
Сегодня мне приснились стихи. Без сомнения, я читал их когда-то давно, отдельно их слова и целые фразы были очень знакомы, но вместе с тем стихи эти были какими-то иными. Естественно, как только я открыл глаза, они улетучились из памяти.
Первое, на что я обратил внимание, было практическое отсутствие ветра, во всяком случае, он был много слабее, чем вчера вечером. Более того, сквозь стенки палатки, кажется, даже пробивалось солнышко. О вчерашнем ненастье напоминал лишь огромный снежный сугроб, почти целиком заваливший входную дверь. Опять, чтобы выбраться наружу, мне пришлось немного раскопать выход изнутри. Горы по-прежнему были скрыты туманом, стекавшим в нашу сторону, как пенка сбежавшего молока — по стенкам кастрюли. Бодрящая температура, легкий ветерок, горы, туман и солнце — все это произвело на меня такое сильное впечатление, что я вспомнил приснившиеся мне ночью стихи:
Когда я прочел это стихотворение Этьенну, он заявил, что уже слышал где-то нечто подобное. Такое же чувство не покидало и меня, но я никак не мог вспомнить, где и когда я мог слышать это стихотворение…
